Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани
Вы не забыли до сих
пор,
То знайте: колкость вашей брани,
Холодный, строгий разговор,
Когда б в моей лишь было власти,
Я предпочла б обидной страсти
И этим письмам и слезам.
К моим младенческим мечтам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам…
А нынче! — что к моим ногам
Вас привело? какая малость!
Как с вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?
Татьяна долго в келье модной
Как очарована стоит.
Но поздно. Ветер встал
холодный.
Темно в долине. Роща спит
Над отуманенной рекою;
Луна сокрылась за горою,
И пилигримке молодой
Пора, давно
пора домой.
И Таня, скрыв свое волненье,
Не без того, чтоб не вздохнуть,
Пускается в обратный путь.
Но прежде просит позволенья
Пустынный замок навещать,
Чтоб книжки здесь одной читать.
Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Ее
порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют —
И жизнь могущая дает
И пышный цвет, и сладкий плод.
Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвой след:
Так бури осени
холоднойВ болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.
Зато зимы
порой холоднойЕзда приятна и легка.
Как стих без мысли в песне модной
Дорога зимняя гладка.
Автомедоны наши бойки,
Неутомимы наши тройки,
И версты, теша праздный взор,
В глазах мелькают как забор.
К несчастью, Ларина тащилась,
Боясь прогонов дорогих,
Не на почтовых, на своих,
И наша дева насладилась
Дорожной скукою вполне:
Семь суток ехали оне.
Зима, как неприступная,
холодная красавица, выдерживает свой характер вплоть до узаконенной
поры тепла; не дразнит неожиданными оттепелями и не гнет в три дуги неслыханными морозами; все идет обычным, предписанным природой общим порядком.
Непромокаемые плащики, не говоря уже о том, что мешали стрелять, пропускали воду самым бесстыдным образом; а под деревьями точно, на первых
порах, как будто и не капало, но потом вдруг накопившаяся в листве влага прорывалась, каждая ветка обдавала нас, как из дождевой трубы,
холодная струйка забиралась под галстух и текла вдоль спинного хребта…
И не претендуйте на нас, что мы «
холодные циники и насмешливые люди», которые не в состоянии верить благородным
порывам вашей души…
Было раннее ненастное сентябрьское утро. Шел то снег, то дождь с
порывами холодного ветра. Все арестанты партии, 400 человек мужчин и около 50 женщин, уже были на дворе этапа и частью толпились около конвойного-старшòго, раздававшего старостам кормовые деньги на двое суток, частью закупали съестное у впущенных на двор этапа торговок. Слышался гул голосов арестантов, считавших деньги, покупавших провизию, и визгливый говор торговок.
С тех
пор как у Райского явилась новая задача — Вера, он реже и
холоднее спорил с бабушкой и почти не занимался Марфенькой, особенно после вечера в саду, когда она не подала никаких надежд на превращение из наивного, подчас ограниченного, ребенка в женщину.
Другим случалось попадать в несчастную
пору, когда у него на лице выступали желтые пятна, губы кривились от нервной дрожи, и он тупым,
холодным взглядом и резкой речью платил за ласку, за симпатию. Те отходили от него, унося горечь и вражду, иногда навсегда.
Ты всегда меня видишь: в жутком бессилии
порывов к Тебе, как в робкой и хладной молитве моей, в расплавленной муке дробящегося сознания и в жгучем стыде греха моего. Ты зришь потаенные помыслы, что от себя я со страхом скрываю. Ты во мне знаешь и
холодного себялюбца и унылого труса. Ты ведаешь и лукавого похотливца и корыстного завистника. О, страшно думать, что Тебе все мое ведомо, ибо Ты всегда меня видишь!
Между тем Тыбурций быстро отпер входную дверь и, остановившись на пороге, в одну секунду оглядел нас обоих своими острыми рысьими глазами. Я до сих
пор помню малейшую черту этой сцены. На мгновение в зеленоватых глазах, в широком некрасивом лице уличного оратора мелькнула
холодная и злорадная насмешка, но это было только на мгновение. Затем он покачал головой, и в его голосе зазвучала скорее грусть, чем обычная ирония.
Льдом нельзя греть, а водой и паром можно греть. Водой можно вот как греть: провести в
холодный дом воду. Когда вода замерзнет, так лед выносить вон; опять замерзнет, — опять выносить вон. И в доме все будет теплее, и так станет тепло, что вода не станет уж мерзнуть. Отчего это так будет? — Оттого, что как вода замерзнет, так она выпустит из себя лишнее тепло в воздух, и до тех
пор будет выпускать, пока воздух согреется, и вода перестанет мерзнуть.
Если вода
холодная и воздух
холодный, то ни вода не согреется, ни воздух не похолодеет. Но если воздух теплый, а вода
холодная, что будет? — Из воздуха тепло будет переходить в воду, вода станет все теплее, а воздух все
холоднее, до тех
пор, пока они сравняются.
Один раз его пускали на медведя, и он вцепился медведю в ухо и повис, как пиявка. Медведь бил его лапами, прижимал к себе, кидал из стороны в сторону, но не мог оторвать и повалился на голову, чтобы раздавить Бульку; но Булька до тех
пор на нем держался, пока его не отлили
холодной водой.
Человек осужден на работу, он должен работать до тех
пор, пока опустится рука, сын вынет из
холодных пальцев отца струг или молот и будет продолжать вечную работу. Ну, а как в ряду сыновей найдется один поумнее, который положит долото и спросит...
Сразу от бивака начинался подъем. Чем выше мы взбирались в гору, тем больше было снега. На самом перевале он был по колено. Темно-зеленый хвойный лес оделся в белый убор и от этого имел праздничный вид. Отяжелевшие от снега ветви елей пригнулись книзу и в таком напряжении находились до тех
пор, пока случайно упавшая сверху веточка или еловая шишка не стряхивала пышные белые комья, обдавая проходящих мимо людей
холодной снежной пылью.
«Неодолимые
порывы эротического влечения до издыхания, — говорит Миддендорф, — цвет идеи кочевания; и такие идеалы в тупоумной влажно-холодной рыбе!»
Утром было холодно и в постели, и в комнате, и на дворе. Когда я вышел наружу, шел
холодный дождь и сильный ветер гнул деревья, море ревело, а дождевые капли при особенно жестоких
порывах ветра били в лицо и стучали по крышам, как мелкая дробь. «Владивосток» и «Байкал», в самом деле, не совладали со штормом, вернулись и теперь стояли на рейде, и их покрывала мгла. Я прогулялся по улицам, по берегу около пристани; трава была мокрая, с деревьев текло.
Говоря это, он чуть не задыхался, и даже
холодный пот выступил у него на лбу. Это были первые слова, произнесенные им с тех
пор, как он тут сидел. Он попробовал было оглянуться кругом, но не посмел; Евгений Павлович поймал его жест и улыбнулся.
— Мáлится Божие стадо, мáлится, — грустно покачав головой, промолвил Фуркасов. — Много больше бывало в прежние годы. С той
поры как услали родимого нашего Александрушку, зáчал наш кораблик умаляться. При Александрушке-то, помнишь, иной раз святых праведных по пятидесяти и больше вкупе собиралось… В двух горницах зараз радели — в одной мужеск пол, в другой — женский. А подула-повеяла погодушка
холодная, признобила-поморозила зéлен Божий сад.
Слез как не бывало. Исчезли на лице и страстность, и нежность.
Холодная строгость сменила бурные
порывы палившей страсти. Быстро с лужайки вскочив, резким голосом она вскрикнула...
До тех
пор я видел остекленевшие глаза капитана, щупал его
холодный лоб и все как-то не осязал смерти, а подумал об узле — и всего меня пронизало и точно пригнуло к земле простое и печальное сознание о невозвратимой, неизбежной погибели всех наших слов, дел и ощущений, о гибели всего видимого мира…
Допели канон. Дрогнул голос Марьюшки, как завела она запев прощальной песни: «Приидите, последнее дадим целование…» Первым прощаться подошел Патап Максимыч. Истово сотворил он три поклона перед иконами, тихо подошел ко гробу, трижды перекрестил покойницу, припал устами к
холодному челу ее, отступил и поклонился дочери в землю… Но как встал да взглянул на мертвое лицо ее, затрясся весь и в
порыве отчаянья вскрикнул...
Но самая на первых
порах жуткая операция была — обволакивание вас в постели ранним утром
холодной простыней. Верзила-швейцарец входил к вам с словами:"Доброе утро, хорошо ли вам спалось?" — и безжалостно начинал погружать вас в этот
холодный и мокрый саван. Но через пять минут вы начинали чувствовать приятную теплоту, и когда вас спускали вниз, в отделение гидротерапии, на руках, вы бывали уж в транспирации и вас окачивали опять
холодной водой.
— Все так, — заговорил опять Гагин, — но с нею мне беда. Порох она настоящий. До сих
пор ей никто не нравился, но беда, если она кого полюбит! Я иногда не знаю, как с ней быть. На днях она что вздумала: начала вдруг уверять меня, что я к ней стал
холоднее прежнего и что она одного меня любит и век будет меня одного любить… И при этом так расплакалась…
Дальнейшие наши отношения были мирные, хотя и довольно
холодные, но я до сих
пор помню эту странную вспышку искусственной жалости под влиянием томительного безделья на раскаленном и до скуки знакомом дворе…
За стеклянной дверью
порой мелькали в коридоре изумленные лица надзирателей или инспектора, привлеченных странными выкрикиваниями желто — красного попугая… Но, когда Лотоцкий проходил из класса в учительскую, — сдержанный,
холодный, неприступный и сознающий свою образцовость, — никто не решался заговорить с ним о том, что его класс напоминает
порой дом сумасшедших.
Из-за широких камышей подымается луна, трогая
холодным светом края старого дворца; белая гладь сверкает,
порой трескается и стонет…
Тонкие паутины плелись по темнеющему жнивью, по лиловым махрам репейника проступала почтенная седина, дикие утки сторожко смотрели, тихо двигаясь зарями по сонному пруду, и резвая стрекоза, пропев свою веселую
пору, безнадежно ползла, скользя и обрываясь с каждого скошенного стебелечка, а по небу низко-низко тащились разорванные полы широкого шлафора, в котором разгуливал северный волшебник, ожидая, пока ему позволено будет раскрыть старые мехи с
холодным ветром и развязать заиндевевший мешок с белоснежной зимой.
Редкий из седых гренадеров достоит до этого сурового времени и, совершенно потерявшись, ежится бедным инвалидом до тех
пор, пока просвирнина старая гусыня подойдет к нему, дернет для своего развлечения за вымерзлую ногу и бросит на потеху
холодному ветру.
Это пустяки, пройдет; так,
холодный, сырой ветер, кровь остра, лед испаряется, да, только весенние простуды страшны, нервная горячка, чахотка… как это до сих
пор не умеют лечить чахотки?
С тех
пор прошло около двадцати лет. В продолжение этого времени я вынес много всякого рода жизненных толчков, странствуя по морю житейскому. Исколесовал от конца в конец всю Россию, перебывал во всевозможных градах и весях: и соломенных, и голодных, и
холодных, но не видал ни Т***, ни родного гнезда. И вот, однако ж, судьба бросила меня и туда.
Сыплется откуда-то сухой, как толченое стекло, снег,
порой со стоном вырвется
холодный ветер и глухо замрет, точно дохнет какая-то страшная пасть, которую сейчас же и закроет невидимая могучая рука.
— Это что же, комплимент? А впрочем, и чай
холодный, — значит, всё вверх дном. Нет, тут происходит нечто неблагонадежное. Ба! Да я что-то примечаю там на окне, на тарелке (он подошел к окну). Ого, вареная с рисом курица!.. Но почему ж до сих
пор не початая? Стало быть, мы находились в таком настроении духа, что даже и курицу…
Нельзя сказать, чтоб дрозды и с прилета были очень дики, но во множестве всякая птица сторожка, да и подъезжать или подкрадываться к ним, рассыпанным на большом пространстве, по мелкому голому лесу или также по голой еще земле, весьма неудобно: сейчас начнется такое чоканье, прыганье, взлетыванье и перелетыванье, что они сами пугают друг друга, и много их в эту
пору никогда не убьешь, [Мне сказывал один достоверный охотник, что ему случилось в одну весьма
холодную зиму убить на родниках в одно поле восемнадцать дроздов рябинников, почти всех влет, но это дело другое] хотя с прилета и дорожишь ими.
Я знал, что на моего
холодного и сдержанного отца находили иногда
порывы бешенства — и все-таки я никак не мог понять, что я такое видел…
Все против Катерины, даже и ее собственные понятия о добре и зле; все должно заставить ее заглушить свои
порывы и завянуть в
холодном и мрачном формализме семейной безгласности и покорности, без всяких живых стремлений, без воли, без любви или же научиться обманывать людей и совесть.
Столь же, по-видимому, бодро вошел старик и в комнату. Сонная кухарка зажгла ему свечу и поставила ее на стол, где еще с десяти часов вечера был собран
холодный ужин, за который майор никогда не садился без дочери. Два прибора и закуска до сих
пор оставались нетронутыми.
Вежливо
холодное, сухое и гордое презрение, всегда слишком явно сквозившее в отношениях поляков к русским, было их постоянным ответом на эти беззаветно хорошие юношеские
порывы.
Скоро была съедена солдатская крупа, и костры стали гаснуть, оставляя после себя широкие пепелища с красными тлеющими угольями. Батальон гомонился и засыпал на своем
холодном бивуаке. Все село казалось в темноте каким-то мертвым: нигде ни голоса людского, ни огонька в оконце. Вдалеке только слышался топот казачьих патрулей, да собаки заливались
порою.
Жизнь упрямо и грубо стирала с души моей свои же лучшие письмена, ехидно заменяя их какой-то ненужной дрянью, — я сердито и настойчиво противился ее насилию, я плыл по той же реке, как и все, но для меня вода была
холоднее, и она не так легко держала меня, как других, —
порою мне казалось, что я погружаюсь в некую глубину.
— И, повторяя это имя по поводу известного нам письма Подозерова, Глафира вдруг покрылась вся пламенем, и
холодные руки ее, тихо лежавшие до сих
пор в руках Горданова, задрожали, закорчились и, выскользнув на волю, стиснули его руки и быстро побежали вверх, как пальцы артиста, играющего на флейте.
Не скажу, чтоб это мне было особенно тяжко, потому что любовь моя к нему в это время была уже сильно поколеблена и притуплена
холодным резонерством, которым он обдавал мои горячие
порывы к нему в письмах.
В кают-компании ни души. Чуть-чуть покачивается большая лампа над столом, и слегка поскрипывают от качки деревянные переборки. Сквозь жалюзи дверей слышатся
порой сонные звуки спящих офицеров, да в приоткрытый люк доносится характерный тихий свист ветра в снастях, и льется струя
холодного сырого воздуха.
— Осадить
пора, Миша, теперь недурно бы по рюмочке
холодной водочки и селяночки по-московски, да покислее, — предложил Любский.
Церковь не вмещала всех желавших войти сразу, народ толпился на улице, ожидая очереди, и под ярким мартовским солнцем, и в сырую,
холодную ночь, до тех
пор, пока от церкви не двинулась процессия к Малому театру.
Я сам с давних
пор признаю целебность чистой
холодной воды — теперь усилил приемы и наружно и употребляю ежедневно…
Адский смех, сопровождавший этот первый поцелуй, данный ему его невестой, еще до сих
пор раздавался в его ушах и вызывал
холодный пот на его лбу.
Солнце точно погасло, свет его расплылся по земле серой, жидкой мутью, и трудно было понять, какой час дня проходит над пустыми улицами города, молча утопавшими в грязи. Но
порою — час и два — в синевато-сером небе жалобно блестело
холодное бесформенное пятно, старухи называли его «солнышком покойничков».