Неточные совпадения
— Певец Ново-Архангельской,
Его
из Малороссии
Сманили господа.
Свезти его в Италию
Сулились, да
уехали…
А он бы рад-радехонек —
Какая уж Италия? —
Обратно в Конотоп,
Ему здесь делать нечего…
Собаки
дом покинули
(Озлилась круто женщина),
Кому здесь дело есть?
Да у него ни спереди,
Ни сзади… кроме голосу… —
«Зато уж голосок...
Только когда Анна уже
уехала из его
дома и Англичанка прислала спросить его, должна ли она обедать с ним или отдельно, он в первый раз понял ясно свое положение и ужаснулся ему.
«Да, не надо думать, надо делать что-нибудь, ехать, главное
уехать из этого
дома», сказала она, с ужасом прислушиваясь к страшному клокотанью, происходившему в ее сердце, и поспешно вышла и села в коляску.
«После того, что произошло, я не могу более оставаться в вашем
доме. Я
уезжаю и беру с собою сына. Я не знаю законов и потому не знаю, с кем
из родителей должен быть сын; но я беру его с собой, потому что без него я не могу жить. Будьте великодушны, оставьте мне его».
«Это что еще?» подумал Левин, когда лакей, выбежав
из дома, остановил тарантас. Это был машинист, про которого совсем забыл Левин. Машинист, раскланиваясь, что-то говорил Весловскому; потом влез в тарантас, и они вместе
уехали.
Княгиня Бетси, не дождавшись конца последнего акта,
уехала из театра. Только что успела она войти в свою уборную, обсыпать свое длинное бледное лицо пудрой, стереть ее, оправиться и приказать чай в большой гостиной, как уж одна за другою стали подъезжать кареты к ее огромному
дому на Большой Морской. Гости выходили на широкий подъезд, и тучный швейцар, читающий по утрам, для назидания прохожих, за стеклянною дверью газеты, беззвучно отворял эту огромную дверь, пропуская мимо себя приезжавших.
Ворота всех
домов тоже были заперты, а в окнах квартиры Любомудрова несколько стекол было выбито, и на одном
из окон нижнего этажа сорвана ставня. Калитку отперла Самгину нянька Аркадия, на дворе и в саду было пусто, в
доме и во флигеле тихо. Саша, заперев калитку, сказала, что доктор
уехал к губернатору жаловаться.
Захотелось сегодня же, сейчас
уехать из Москвы. Была оттепель, мостовые порыжели, в сыроватом воздухе стоял запах конского навоза,
дома как будто вспотели, голоса людей звучали ворчливо, и раздирал уши скрип полозьев по обнаженному булыжнику. Избегая разговоров с Варварой и встреч с ее друзьями, Самгин днем ходил по музеям, вечерами посещал театры; наконец — книги и вещи были упакованы в заказанные ящики.
Но затем он решил сказать, что получил телеграмму на улице, когда выходил
из дома. И пошел гулять, а за обедом объявил, что
уезжает. Он видел, что Дмитрий поверил ему, а хозяйка, нахмурясь, заговорила о завещании.
Утром, когда Самгин оделся и вышел в столовую, жена и Кутузов уже ушли
из дома, а вечером Варвара
уехала в Петербург — хлопотать по своим издательским делам.
За отсутствием Татьяны Марковны Тушин вызвался быть хозяином Малиновки. Он называл ее своей зимней квартирой, предполагая ездить каждую неделю, заведовать
домом, деревней и прислугой,
из которой только Василиса, Егор, повар и кучер
уезжали с барыней в Новоселово. Прочие все оставались на месте, на своем положении. Якову и Савелью поручено было состоять в распоряжении Тушина.
Намерения его преодолеть страсть были искренни, и он подумал уже не возвращаться вовсе, а к концу губернаторской поездки вытребовать свои вещи
из дому и
уехать, не повидавшись с Верой.
Он позвонил Егора и едва с его помощью кое-как оделся, надевая сюртук прежде жилета, забывая галстук. Он спросил, что делается
дома, и, узнав, что все
уехали к обедне, кроме Веры, которая больна, оцепенел, изменился в лице и бросился вон
из комнаты к старому
дому.
Потом опять неделю было смирно в
доме, и гостья не кричала, а только не выходила
из комнаты и потом
уехала.
Отец мой почти совсем не служил; воспитанный французским гувернером в
доме набожной и благочестивой тетки, он лет шестнадцати поступил в Измайловский полк сержантом, послужил до павловского воцарения и вышел в отставку гвардии капитаном; в 1801 он
уехал за границу и прожил, скитаясь
из страны в страну, до конца 1811 года.
Так шли годы. Она не жаловалась, она не роптала, она только лет двенадцати хотела умереть. «Мне все казалось, — писала она, — что я попала ошибкой в эту жизнь и что скоро ворочусь домой — но где же был мой
дом?..
уезжая из Петербурга, я видела большой сугроб снега на могиле моего отца; моя мать, оставляя меня в Москве, скрылась на широкой, бесконечной дороге… я горячо плакала и молила бога взять меня скорей домой».
Этот день наступил в субботу, в начале зимы; было морозно и ветрено, с крыш сыпался снег. Все
из дома вышли на двор, дед и бабушка с тремя внучатами еще раньше
уехали на кладбище служить панихиду; меня оставили
дома в наказание за какие-то грехи.
Я запомнил: мать — не сильная; она, как все, боится деда. Я мешаю ей уйти
из дома, где она не может жить. Это было очень грустно. Вскоре мать действительно исчезла
из дома.
Уехала куда-то гостить.
Так и расстались. Ни с той, ни с другой стороны на расставанье сожалений не было. Василий Борисыч радостно
уехал из тестева
дома.
— На глаза не пущает меня, — ответил Петр Степаныч. — Признаться, оттого больше и
уехал я
из Казани; в тягость стало жить в одном с ним
дому… А на квартиру съехать, роду нашему будет зазорно. Оттого странствую — в Петербурге пожил, в Москве погостил, у Макарья, теперь вот ваши места посетить вздумал.
Уезжая, наказал он домашним, что ежели кто спросит про него, особливо
из барского
дома, так сказали бы, что еще ранним вечером
уехал с требой, а оттуда хотел проехать в город, куда его вызывали в духовное правление.
Валентин понял. Ему вдруг сделалось гнусно жить в этом
доме. Наскоро съездил он в город, написал доверенность отцу и начал исподволь собираться. Затем он воспользовался первым днем, когда жена
уехала в город на танцевальный вечер, и исчез
из Веригина.
— Господи, господи, — шептал он, — ведь это правда!.. Какая же это подлость!.. И у нас, у нас
дома было это: была горничная Нюша… горничная… ее еще звали синьоритой Анитой… хорошенькая… и с нею жил брат… мой старший брат… офицер… и когда он
уехал, она стала беременная и мать выгнала ее… ну да, — выгнала… вышвырнула
из дома, как половую тряпку… Где она теперь? И отец… отец… Он тоже crop… горничной.
Самого Алексея не было
дома, на пароход
уехал, в тот день надо было ему отваливать. Марья Гавриловна, только что повестили ее про Патапа Максимыча, тотчас вышла к нему
из внутренних горниц.
— Вот, кум, посмотри на мое житье! — говорил Иван Григорьич. — Полюбуйся: одну обварили, другую избили…
Из дому уедешь, только у тебя и думы — целы ли дети, друг мой любезный, беда неизбывная… Не придумаю, что и делать…
До того
из дому вам
уехать нельзя: и люди осудят, и перед Богом грешно…
И на заводе про его стариков ни слуху ни духу. Не нашел Сергей Андреич и
дома, где родился он, где познал первые ласки матери, где явилось в душе его первое сознание бытия… На месте старого домика стоял высокий каменный
дом.
Из раскрытых окон его неслись песни, звуки торбана, дикие клики пьяной гульбы… Вверх дном поворотило душу Сергея Андреича, бежал он от трактира и тотчас же
уехал из завода.
Знал Скорняков и про то, что опять куда-то
уехал Алексей
из Осиповки, что в
дому у Патапа Максимыча больше жить он не будет и что все это вышло не от каких-либо худых дел его, а оттого, что Патап Максимыч, будучи им очень доволен и радея о нем как о сыне, что-то такое больно хорошее на стороне для него замышляет…
Меж тем французы ушли
из Москвы, купцы
уехали из скита, но пожитки оставили у Назареты до лета, чтоб взять их, когда отстроят погорелые
дома в Москве.
Справив сорочины по покойнице, стал Иван Григорьич
из дому по делам
уезжать.
Они вместе покучивали, и когда я, зайдя раз в коттедж, где жил Фехтер, не застал его
дома, то его кухарка-француженка, обрадовавшись тому, что я
из Парижа и ей есть с кем отвести душу, по-французски стала мне с сокрушением рассказывать, что"Monsieur"совсем бросил"Madame"и"Madame"с дочерью (уже взрослой девицей)
уехали во Францию, a"Monsieur"связался с актрисой,"толстой, рыжей англичанкой", с которой он играл в пьесе"de се Dikkenc", как она произносила имя Диккенса, и что от этого"Dikkenc"пошло все зло, что он совратил"Monsieur", а сам он кутила и даже пьяница, как она бесцеремонно честила его.
Иван. Да-с, оно, конечно… А как давеча господин Карандышев рассердились, когда все гости вдруг
уехали! Очень гневались, даже убить кого-то хотели, так с пистолетом и ушли
из дому.
Переночевав в губернаторском
доме, Александрина на другой день рано утром
уехала обратно в Шестово.
Уезжая, она знала, что унесла
из номера, отравив свою тетку, княжна Маргарита. Первым делом Александры Яковлевны, по приезде в имение, было занять будуар и спальню покойной княгини, поместив в соседней комнате состоявшую при ней горничную,
из молодых шестовских крестьянок. Затем, согласно просьбе Гиршфельда, она стала терпеливо ожидать его приезда.
Здесь я должен заметить, что бессознательное беспокойство Егора Егорыча о грядущей судьбе Сусанны Николаевны оказалось в настоящие минуты почти справедливым. Дело в том, что, когда Егор Егорыч
уехал к Пилецкому, Сусанна Николаевна, оставшись одна
дома, была совершенно покойна, потому что Углаков был у них поутру и она очень хорошо знала, что по два раза он не ездит к ним; но тот вдруг как бы из-под земли вырос перед ней. Сусанна Николаевна удивилась, смутилась и явно выразила в лице своем неудовольствие.
В то утро, которое я буду теперь описывать, в хаотическом
доме было несколько потише, потому что старуха, как и заранее предполагала,
уехала с двумя младшими дочерьми на панихиду по муже, а Людмила, сказавшись больной, сидела в своей комнате с Ченцовым: он прямо от дяди проехал к Рыжовым. Дверь в комнату была несколько притворена. Но прибыл Антип Ильич и вошел в совершенно пустую переднюю. Он кашлянул раз, два; наконец к нему выглянула одна
из горничных.
Ченцов, ничего не ответив, а только неловко поклонившись, ушел
из гостиной, а потом и совсем
уехал из хаотического
дома.
Митенька сидит и хмурит брови. Он спрашивает себя: куда он попал? Он без ужаса не может себе представить, что сказала бы княгиня, если б видела всю эту обстановку? и дает себе слово
уехать из родительского
дома, как только будут соблюдены необходимые приличия. Марья Петровна видит это дурное расположение Митеньки и принимает меры к прекращению неприятного разговора.
Обоз с имуществом был послан вперед, а за ним отправлена в особом экипаже Катря вместе с Сидором Карпычем. Петр Елисеич
уехал с Нюрочкой. Перед отъездом он даже не зашел на фабрику проститься с рабочими: это было выше его сил.
Из дворни господского
дома остался на своем месте только один старик сторож Антип. У Палача был свой штат дворни, и «приказчица» Анисья еще раньше похвалялась, что «
из мухинских» никого в господском
доме не оставит.
— Вот я то же самое думаю и ничего придумать не могу. Конечно, в крепостное время можно было и сидя в Самосадке орудовать… А вот теперь почитай и
дома не бываю, а все в разъездах. Уж это какая же жизнь… А как подумаю, что придется
уезжать из Самосадки, так даже оторопь возьмет. Не то что жаль насиженного места, а так… какой-то страх.
Даже ночью не спится Луке Назарычу: все он слышит грохот телег и конский топот. А встанет утром и сейчас к окну: может быть, сегодня остановятся. Не все же
уедут… Раза два
из господского
дома забегал к Луке Назарычу верный раб Аристашка, который тоже мучился переселением.
— Вот — почему! — заговорил доктор быстро и неровно. — Вы исчезли
из дому за час до ареста Николая. Вы
уехали на завод, где вас знают как тетку учительницы. После вашего приезда на заводе явились вредные листки. Все это захлестывается в петлю вокруг вашей шеи.
Печерников отнесся добродушно к тому, что я
уехал. С тяжелым чувством я рассказал ему о письме, какое получил
из дому. Он посмеивался.
О равнодушном помещике в этом этюде не будет речи, по тем же соображениям, как и о крупном землевладельце: ни тот, ни другой хозяйственным делом не занимаются. Равнодушный помещик на скорую руку устроился с крестьянами, оставил за собой пустоша, небольшой кусок лесу, пашню запустил, окна в
доме заколотил досками, скот распродал и, поставив во главе выморочного имущества не то управителя, не то сторожа (преимущественно
из отставных солдат),
уехал.
По уходе Дмитрия Павловича Сиротинина
из дому Елизавета Петровна тоже оделась и
уехала, захватив с собой данный ей Корнилием Потаповичем чек.
На другой день с почтовым поездом Николаевской железной дороги он
уехал из Петербурга, решив никогда не возвращаться в этот город каменных
домов и каменных сердец.
— Нет, вы погодите, чем еще кончилось! — перебил князь. — Начинается с того, что Сольфини бежит с первой станции. Проходит несколько времени — о нем ни слуху ни духу. Муж этой госпожи
уезжает в деревню; она остается одна… и тут различно рассказывают: одни — что будто бы Сольфини как из-под земли вырос и явился в городе, подкупил людей и пробрался к ним в
дом; а другие говорят, что он писал к ней несколько писем, просил у ней свидания и будто бы она согласилась.
Скоро после того, как вы оставили ваш
дом, я
уехал из Петербурга; но,
уезжая, я уже не боялся за Алешу.
Раиса Павловна умела принять и важное сановное лицо, проезжавшее куда-нибудь в Сибирь, и какого-нибудь члена археологического общества, отыскивавшего по Уралу следы пещерного человека, и всплывшего на поверхность миллионера, обнюхивавшего подходящее местечко на Урале, и какое-нибудь сильное чиновное лицо, выкинутое на поверхность безличного чиновного моря одной
из тех таинственных пертурбаций, какие время от времени потрясают мирный сон разных казенных сфер, — никто, одним словом, не миновал ловких рук Раисы Павловны, и всякий
уезжал из господского
дома с неизменной мыслью в голове, что эта Раиса Павловна удивительно умная женщина.
Смотрел я на нее, слушал грустную музыку и бредил: найду где-то клад и весь отдам ей, — пусть она будет богата! Если б я был Скобелевым, я снова объявил бы войну туркам, взял бы выкуп, построил бы на Откосе — лучшем месте города —
дом и подарил бы ей, — пусть только она
уедет из этой улицы,
из этого
дома, где все говорят про нее обидно и гадко.
«Пожалуйста,
уезжайте из этого
дома!»