Неточные совпадения
Всё в этом
письме раздражило графиню Лидию Ивановну: и содержание, и намек на великодушие, и в особенности развязный, как ей показалось,
тон.
Развернув
письмо, он снова посмотрел на него правым глазом и спросил
тоном экзаминатора...
— Автор — кашевар, обслуживает походную кухню. Но вот, в пандан, другое
письмо рядового, — сказал он и начал читать повышенным
тоном...
— В таком же
тоне, но еще более резко писал мне Иноков о царе, — сказала Спивак и усмехнулась: — Иноков пишет
письма так, как будто в России только двое грамотных: он и я, а жандармы — не умеют читать.
Самгин рассердился и ушел. Марины в городе не было, она приехала через восемь дней, и Самгина неприятно удивило то, что он сосчитал дни. Когда он передал ей пакет
писем и тетрадку «Размышлений», она, небрежно бросив их на диван, сказала весьма равнодушным
тоном...
Затем он вспомнил, что в кармане его лежит
письмо матери, полученное днем; немногословное
письмо это, написанное с алгебраической точностью, сообщает, что культурные люди обязаны работать, что она хочет открыть в городе музыкальную школу, а Варавка намерен издавать газету и пройти в городские головы. Лидия будет дочерью городского головы. Возможно, что, со временем, он расскажет ей роман с Нехаевой; об этом лучше всего рассказать в комическом
тоне.
Засыпая, он вспомнил, что на
письма его, тщательно составленные в юмористическом
тоне, Лидия ответила только дважды, очень кратко и неинтересно; в одном из
писем было сказано...
В одном
письме мать доказывала необходимость съездить в Финляндию. Климу показалось, что
письмо написано в
тоне обиды на отца за то, что он болен, и, в то же время, с полным убеждением, что отец должен был заболеть опасно. В конце
письма одна фраза заставила Клима усмехнуться...
«Не могу, сил нет, задыхаюсь!» — Она налила себе на руки одеколон, освежила лоб, виски — поглядела опять, сначала в одно
письмо, потом в другое, бросила их на стол, твердя: «Не могу, не знаю, с чего начать, что писать? Я не помню, как я писала ему, что говорила прежде, каким
тоном… Все забыла!»
Получая изредка ее краткие
письма, где дружеский
тон смешивался с ядовитым смехом над его страстью, над стремлениями к идеалам, над игрой его фантазии, которою он нередко сверкал в разговорах с ней, он сам заливался искренним смехом и потом почти плакал от грусти и от бессилия рассказать себя, дать ключ к своей натуре.
— Разумеется, она и сама не знала, слушает она, или не слушает: она могла бы только сказать, что как бы там ни было, слушает или не слушает, но что-то слышит, только не до того ей, чтобы понимать, что это ей слышно; однако же, все-таки слышно, и все-таки расслушивается, что дело идет о чем-то другом, не имеющем никакой связи с
письмом, и постепенно она стала слушать, потому что тянет к этому: нервы хотят заняться чем-нибудь, не
письмом, и хоть долго ничего не могла понять, но все-таки успокоивалась холодным и довольным
тоном голоса мужа; а потом стала даже и понимать.
В таком случае, — продолжает Жюли все тем же длинным, длинным
тоном официальных записок, — она отправит
письмо на двух условиях — «вы можете принять или не принять их, — вы принимаете их, — я отправляю
письмо; вы отвергаете их, — я жгу
письмо», и т. д., все в этой же бесконечной манере, вытягивающей душу из спасаемого.
Общие вопросы, гражданская экзальтация — спасали нас; и не только они, но сильно развитой научный и художественный интерес. Они, как зажженная бумага, выжигали сальные пятна. У меня сохранилось несколько
писем Огарева того времени; о тогдашнем грундтоне [основном
тоне (от нем. Grundton).] нашей жизни можно легко по ним судить. В 1833 году, июня 7, Огарев, например, мне пишет...
К концу вечера магистр в синих очках, побранивши Кольцова за то, что он оставил народный костюм, вдруг стал говорить о знаменитом «
Письме» Чаадаева и заключил пошлую речь, сказанную тем докторальным
тоном, который сам по себе вызывает на насмешку, следующими словами...
Наконец, дошел черед и до «
Письма». Со второй, третьей страницы меня остановил печально-серьезный
тон: от каждого слова веяло долгим страданием, уже охлажденным, но еще озлобленным. Эдак пишут только люди, долго думавшие, много думавшие и много испытавшие; жизнью, а не теорией доходят до такого взгляда… читаю далее, — «
Письмо» растет, оно становится мрачным обвинительным актом против России, протестом личности, которая за все вынесенное хочет высказать часть накопившегося на сердце.
«
Письмо» Чаадаева было своего рода последнее слово, рубеж. Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь;
тонуло ли что и возвещало свою гибель, был ли это сигнал, зов на помощь, весть об утре или о том, что его не будет, — все равно, надобно было проснуться.
Тон подобных
писем жизнерадостный, игривый.]
До праздника с работой управились… Горянщину на пристань свезли и погрузили ее в зимовавшие по
затонам тихвинки и коломенки. Разделался Патап Максимыч с делами, как ему и не чаялось. И на мельницах работа хорошо сошла, муку тоже до праздника всю погрузили… С Низу
письма получены: на суда кладчиков явилось довольно, а пшеницу в Баронске купили по цене сходной. Благодушествует Патап Максимыч, весело встречает великий праздник.
О «декабристах» я мальчиком слыхал рассказы старших, всегда в одном и том же сочувственном
тоне. Любое рукописное стихотворение, любой запретный листок, статья или
письмо переписывались и заучивались наизусть.
Роль — очень небольшая; но он действительно «создавал» нечто тонко-юмористическое, без шаржа в гримировке,
тоне, жестах. Это был немножко чопорный, но благодушно настроенный гоголевский чиновник, делающий себе из привычки вскрывать
письма постоянное умственное развлечение.
Когда была издана его переписка после его смерти, то в ней нашлись фразы, в которых он довольно злобно"прохаживался"на мой счет… Это не мешало ему в разные моменты своей заграничной жизни обращаться ко мне с
письмами в весьма любезном и даже прямо лестном для меня
тоне.
Таких литераторов уже нет теперь — по
тону и внешнему виду, как и вся та компания, какая собиралась у автора"Поленьки Сакс","Записок Ивана Чернокнижникова"и"
Писем иногороднего подписчика".
И все мои отчеты с их сочувственным отношением к Международному Союзу рабочих печатались в осторожном и умеренном"Голосе", печатались без всяких выпусков, и я не помню, чтобы А.А.Краевский написал мне
письмо с просьбою изменить
тон или не вдаваться в подробности.
Последние строки вписаны автором
письма собственноручно, и
тон проникнут уважением.
Жандарма и прокурора еще не было. Отец, взглянув на остальных членов комиссии, отдал старику
письмо и сказал официальным
тоном.
Письмо вдруг переходило в
тон исключительно нежный и заключалось выражением решительнейшего намерения Ольги Александровны в самом непродолжительном времени прибыть в Москву для совместного сожительства с мужем, на том основании, что он ей муж и что она еще надеется на его исправление.
Затем наступил крутой перерыв в подобной корреспонденции, и Гиршфельд даже получил несколько
писем Луганского в далеко не дружелюбном и даже дерзком
тоне.
— Виноват, ваше благородие! — крикнул денщик, внезапно с грохотом выскочив из сеней. Но тотчас же он заговорил совершенно другим, простым и добродушным
тоном: — Забыл сказать. Тебе от барыни Петерсон
письма пришла. Денщик принес, велел тебе ответ писать.
— Да и вообще ваше поведение… — продолжал жестоким
тоном Шульгович. — Вот вы в прошлом году, не успев прослужить и года, просились, например, в отпуск. Говорили что-то такое о болезни вашей матушки, показывали там
письмо какое-то от нее. Что ж, я не смею, понимаете ли — не смею не верить своему офицеру. Раз вы говорите — матушка, пусть будет матушка. Что ж, всяко бывает. Но знаете — все это как-то одно к одному, и, понимаете…
— Да письмо-то Аркадий увез с собой! — продолжала Муза Николаевна тем же недоумевающим
тоном: ее очень удивляло, почему Сусанна не упоминала ей ни о каком русском. «Конечно, весьма возможно, что в такие минуты она все перезабыла!» — объяснила себе Муза Николаевна. — Ну-с, слушаю дальнейшие ваши похождения! — отнеслась она к Аггею Никитичу.
В них молодой человек подробно описывал свои занятия, знакомства, развлечения петербургской жизни, и
тон этих
писем был умышленно таков, что в нем не звучала ни одна грустная нотка прошлого.
Она медленно начала свой рассказ. Подробно останавливалась она на своих мечтах, разбившихся мечтах… воспроизвела свое свидание с Минкиной, вероломство Бахметьевой и
письмо Настасьи, полученное ею вчера… Она ни одним словом, ни намеком не дала понять ему о своей прошлой, не только настоящей любви к нему, но он понял это душою в
тоне ее исповеди и какое-то почти светлое, радостное чувство охватило все его существо.
— Это
письмо к вам-с, — сказала она заметно сухим
тоном. — От Марьи Николаевны, надо быть, — прибавила она, и как будто бы что-то вроде грустной улыбки промелькнуло у нее на губах. Груша, несмотря на то, что умела только читать печатное, почерк Марьи Николаевны знала уже хорошо.
Павел любил Фатееву, гордился некоторым образом победою над нею, понимал, что он теперь единственный защитник ее, — и потому можно судить, как оскорбило его это
письмо; едва сдерживая себя от бешенства, он написал на том же самом
письме короткий ответ отцу: «Я вашего
письма, по грубости и неприличию его
тона, не дочитал и возвращаю его вам обратно, предваряя вас, что читать ваших
писем я более не стану и буду возвращать их к вам нераспечатанными. Сын ваш Вихров».
—
Письма твои, — отвечала Фатеева притворно-равнодушным
тоном, — смотрела, как их в чемодан положить и подальше спрятать.
«Cher ангельчик! — начинала она это
письмо, — в то время, как ты
утопаешь в море твоего счастия, я хочу нанести тебе крошечный, едва чувствительный для тебя удар, но в котором заранее прошу у тебя извинения.
— Одно, что остается, — начал он медленным
тоном, — напиши ты баронессе
письмо, расскажи ей всю твою ужасную домашнюю жизнь и объясни, что господин этот заигрался теперь до того, что из ненависти к тебе начинает мстить твоим родным и что я сделался первой его жертвой… Заступились бы там за меня… Не только что человека, собаки, я думаю, не следует оставлять в безответственной власти озлобленного и пристрастного тирана. Где ж тут справедливость и правосудие?..
В
письме он прямо и просто — и заметьте себе, таким серьезным
тоном, что я даже испугался, — объявлял мне, что дело о моем сватовстве уже кончилось, что невеста моя совершенство; что я, разумеется, ее не стою, но что все-таки непременно должен на ней жениться.
А между тем по
тону всего
письма было ясно, что он в отчаянии, что посторонние влияния уже вполне отяготели над ним и что он уже сам себе не верил.
Большую ошибку в чем-то здесь видел генерал: он, оставшись, по выходе Глафиры, один в своей комнате, подписал еще несколько бумаг и затем, вскочив вдруг с места, отпер несгораемый шкаф, помещавшийся за драпировкой. Здесь он без затруднения нашел среди множества бумаг
письмо, писанное в довольно коротком
тоне генералом Синтяниным, с просьбой обратить внимание на Горданова, который, по догадкам Ивана Демьяновича, имел замыслы на жизнь Бодростина с тем, чтобы жениться на его вдове.
Генерал остановился и, взглянув на Подозерова, заметил, что это на его счет nota bene, но, не получив ни от кого никакого ответа, продолжал далее чтение
письма, в котором автор, отыскивая благо для всех потерпевших от зла, доходил до супругов Форовых и в том же задушевном, покорном и грустно-шутливом
тоне начал...
…Очень бы хотелось получить
письма, которые Шаховский обещал мне из России. Может, там что-нибудь мы бы нашли нового. В официальных мне ровно ничего не говорят — даже по
тону не замечаю, чтобы у Ивана Александровича была тревога, которая должна всех волновать, если теперь совершается повторение того, что было с нами. Мы здесь ничего особенного не знаем, как ни хлопочем с Михаилом Александровичем поймать что-нибудь новое: я хлопочу лежа, а он кой-куда ходит и все возвращается ни с чем.
Передайте мой дружеский привет доброму моему Ивану.
Тони поцелуйте за меня и скажите, что я жду обещанного им
письма, где он хотел меня познакомить с распределением его дня. Всегда с удовольствием читаю его
письма, они имеют свой особенный характер.
Русский Бирон понял насмешливый
тон запроса и вышел из затруднения, вовсе не ответив на
письмо.
Екатерина Ивановна Пыльникова, Сашина тетка и воспитательница, сразу получила два
письма о Саше: от директора и от Коковкиной. Эти
письма страшно встревожили ее. В осеннюю распутицу, бросив все свои дела, поспешно выехала она из деревни в наш город. Саша встретил тетю с радостью, — он любил ее. Тетя везла большую на него в своем сердце грозу. Но он так радостно бросился ей на шею, так расцеловал ее руки, что она не нашла в первую минуту строгого
тона.
Быть может,
тон настоящего, последнегомоего к вам
письма, до известной степени, изумит вас. Сравнивая его с первым, написанным почти год тому назад, вы не без основания найдете, что тетенькино обличье, с течением времени, несколько видоизменилось. Начал я с безусловных любезностей, а кончил чуть не нравоучением…
Дорн(перелистывая журнал, Тригорину). Тут месяца два назад была напечатана одна статья…
письмо из Америки, и я хотел вас спросить, между прочим… (берет Тригорина за талию и отводит к рампе) так как я очень интересуюсь этим вопросом… (
Тоном ниже, вполголоса.) Уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…
Сабиров был в деятельной переписке со своими петербурскими приемными родителями и подробно сообщал им о состоянии духа, о болезни своей невесты, но
тон этих
писем не был жалобным, в них сквозило лишь безграничное, но далеко не плотское чувство молодого инженера к избранной им будущей подруге своей жизни.
У-у! как мне сделалось гадко. Сейчас же встала передо мною сцена в ту минуту, когда Степа вошел в залу. И какай пошлостью дышало ее
письмо! Фамильярный и грязно-шутливый
тон нестерпимо оскорблял меня. Я не дочитала даже и разорвала
письмо.
Он не видал раньше ее фотографии; представлял себе не то «растрепанную девулю», не то «черничку». Чтение ее
письма дало ему почуять что-то иное. И когда она точно выплыла перед ним, — они сидели на террасе, — и высоким вздрагивающим голосом поздоровалась с ними, он ее всю сразу оценил. Ее наружность, костюм,
тон, манеры дышали тем, что он уже вычитал в ее
письме к Серафиме.