Неточные совпадения
То был приятный, благородный,
Короткий вызов, иль картель:
Учтиво, с ясностью холодной
Звал друга Ленский на дуэль.
Онегин с первого движенья,
К послу
такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов.
Зарецкий встал без объяснений;
Остаться доле не хотел,
Имея дома много дел,
И тотчас вышел; но Евгений
Наедине с своей душой
Был недоволен сам собой.
Но в них не видно перемены;
Всё в них на старый образец:
У тетушки княжны Елены
Всё
тот же тюлевый чепец;
Всё белится Лукерья Львовна,
Всё
то же лжет Любовь Петровна,
Иван Петрович
так же глуп,
Семен Петрович
так же скуп,
У Пелагеи Николавны
Всё
тот же друг мосье Финмуш,
И тот же шпиц,
и тот же муж;
А он, всё клуба член исправный,
Всё
так же смирен,
так же глух
И так же
ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит:
Забыт
и свет
и шумный бал,
А глаз меж
тем с нее не сводит
Какой-то важный генерал.
Друг другу тетушки мигнули,
И локтем Таню враз толкнули,
И каждая шепнула ей:
«Взгляни налево поскорей». —
«Налево? где? что там
такое?» —
«Ну, что бы ни
было, гляди…
В
той кучке, видишь? впереди,
Там, где еще в мундирах двое…
Вот отошел… вот боком стал… —
«Кто? толстый этот генерал...
И я лишен
того: для вас
Тащусь повсюду наудачу;
Мне дорог день, мне дорог час:
А я в напрасной скуке трачу
Судьбой отсчитанные дни.
И так уж тягостны они.
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен
быть уверен,
Что с вами днем увижусь я…
Но, может
быть,
такого рода
Картины вас не привлекут:
Всё это низкая природа;
Изящного не много тут.
Согретый вдохновенья богом,
Другой поэт роскошным слогом
Живописал нам первый снег
И все оттенки зимних нег;
Он вас пленит, я в
том уверен,
Рисуя в пламенных стихах
Прогулки тайные в санях;
Но я бороться не намерен
Ни с ним покамест, ни с тобой,
Певец финляндки молодой!
«Не спится, няня: здесь
так душно!
Открой окно да сядь ко мне». —
«Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно,
Поговорим о старине». —
«О чем же, Таня? Я, бывало,
Хранила в памяти не мало
Старинных
былей, небылиц
Про злых духов
и про девиц;
А нынче всё мне тёмно, Таня:
Что знала,
то забыла. Да,
Пришла худая череда!
Зашибло…» — «Расскажи мне, няня,
Про ваши старые года:
Была ты влюблена тогда...
Но тише! Слышишь? Критик строгий
Повелевает сбросить нам
Элегии венок убогий
И нашей братье рифмачам
Кричит: «Да перестаньте плакать,
И всё одно
и то же квакать,
Жалеть о прежнем, о
былом:
Довольно,
пойте о другом!»
— Ты прав,
и верно нам укажешь
Трубу, личину
и кинжал,
И мыслей мертвый капитал
Отвсюду воскресить прикажешь:
Не
так ли, друг? — Ничуть. Куда!
«Пишите оды, господа...
Вы согласитесь, мой читатель,
Что очень мило поступил
С печальной Таней наш приятель;
Не в первый раз он тут явил
Души прямое благородство,
Хотя людей недоброхотство
В нем не щадило ничего:
Враги его, друзья его
(Что, может
быть, одно
и то же)
Его честили
так и сяк.
Врагов имеет в мире всяк,
Но от друзей спаси нас, Боже!
Уж эти мне друзья, друзья!
Об них недаром вспомнил я.
Весь вечер Ленский
был рассеян,
То молчалив,
то весел вновь;
Но
тот, кто музою взлелеян,
Всегда таков: нахмуря бровь,
Садился он за клавикорды
И брал на них одни аккорды,
То, к Ольге взоры устремив,
Шептал: не правда ль? я счастлив.
Но поздно; время ехать. Сжалось
В нем сердце, полное тоской;
Прощаясь с девой молодой,
Оно как будто разрывалось.
Она глядит ему в лицо.
«Что с вами?» — «
Так». —
И на крыльцо.
«
Так ты женат! не знал я ране!
Давно ли?» — «Около двух лет». —
«На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!»
«Ты ей знаком?» — «Я им сосед». —
«О,
так пойдем же». Князь подходит
К своей жене
и ей подводит
Родню
и друга своего.
Княгиня смотрит на него…
И что ей душу ни смутило,
Как сильно ни
была она
Удивлена, поражена,
Но ей ничто не изменило:
В ней сохранился
тот же тон,
Был так же тих ее поклон.
Но
та, сестры не замечая,
В постеле с книгою лежит,
За листом лист перебирая,
И ничего не говорит.
Хоть не являла книга эта
Ни сладких вымыслов поэта,
Ни мудрых истин, ни картин,
Но ни Виргилий, ни Расин,
Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека,
Ни даже Дамских Мод Журнал
Так никого не занимал:
То был, друзья, Мартын Задека,
Глава халдейских мудрецов,
Гадатель, толкователь снов.
Что может
быть на свете хуже
Семьи, где бедная жена
Грустит о недостойном муже,
И днем
и вечером одна;
Где скучный муж, ей цену зная
(Судьбу, однако ж, проклиная),
Всегда нахмурен, молчалив,
Сердит
и холодно-ревнив!
Таков я.
И того ль искали
Вы чистой, пламенной душой,
Когда с
такою простотой,
С
таким умом ко мне писали?
Ужели жребий вам
такойНазначен строгою судьбой?
Всё
тот же ль он иль усмирился?
Иль корчит
так же чудака?
Скажите, чем он возвратился?
Что нам представит он пока?
Чем ныне явится? Мельмотом,
Космополитом, патриотом,
Гарольдом, квакером, ханжой,
Иль маской щегольнет иной,
Иль просто
будет добрый малой,
Как вы да я, как целый свет?
По крайней мере мой совет:
Отстать от моды обветшалой.
Довольно он морочил свет…
— Знаком он вам? —
И да
и нет.
Так, полдень мой настал,
и нужно
Мне в
том сознаться, вижу я.
Но
так и быть: простимся дружно,
О юность легкая моя!
Благодарю за наслажденья,
За грусть, за милые мученья,
За шум, за бури, за пиры,
За все, за все твои дары;
Благодарю тебя. Тобою,
Среди тревог
и в тишине,
Я насладился…
и вполне;
Довольно! С ясною душою
Пускаюсь ныне в новый путь
От жизни прошлой отдохнуть.
Они
поют,
и, с небреженьем
Внимая звонкий голос их,
Ждала Татьяна с нетерпеньем,
Чтоб трепет сердца в ней затих,
Чтобы прошло ланит пыланье.
Но в персях
то же трепетанье,
И не проходит жар ланит,
Но ярче, ярче лишь горит…
Так бедный мотылек
и блещет,
И бьется радужным крылом,
Плененный школьным шалуном;
Так зайчик в озими трепещет,
Увидя вдруг издалека
В кусты припадшего стрелка.
Не мадригалы Ленский пишет
В альбоме Ольги молодой;
Его перо любовью дышит,
Не хладно блещет остротой;
Что ни заметит, ни услышит
Об Ольге, он про
то и пишет:
И полны истины живой
Текут элегии рекой.
Так ты, Языков вдохновенный,
В порывах сердца своего,
Поешь бог ведает кого,
И свод элегий драгоценный
Представит некогда тебе
Всю повесть о твоей судьбе.
Он
был любим… по крайней мере
Так думал он,
и был счастлив.
Стократ блажен, кто предан вере,
Кто, хладный ум угомонив,
Покоится в сердечной неге,
Как пьяный путник на ночлеге,
Или, нежней, как мотылек,
В весенний впившийся цветок;
Но жалок
тот, кто всё предвидит,
Чья не кружится голова,
Кто все движенья, все слова
В их переводе ненавидит,
Чье сердце опыт остудил
И забываться запретил!
Он
был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы
то ни
было, человек знакомый,
и у губернатора,
и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад
и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце
и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Какие-то бродяги пропустили между ними слухи, что наступает
такое время, что мужики должны <
быть> помещики
и нарядиться во фраки, а помещики нарядятся в армяки
и будут мужики, —
и целая волость, не размысля
того, что слишком много выйдет тогда помещиков
и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать.
Пролетки
были поданы,
и он поехал
тот же час к полковнику, который изумил его
так, как еще никогда ему не случалось изумляться.
Он насильно пожал ему руку,
и прижал ее к сердцу,
и благодарил его за
то, что он дал ему случай увидеть на деле ход производства; что передрягу
и гонку нужно дать необходимо, потому что способно все задремать
и пружины сельского управленья заржавеют
и ослабеют; что вследствие этого события пришла ему счастливая мысль: устроить новую комиссию, которая
будет называться комиссией наблюдения за комиссиею построения,
так что уже тогда никто не осмелится украсть.
Запустить
так имение, которое могло бы приносить по малой мере пятьдесят тысяч годового доходу!»
И, не
будучи в силах удержать справедливого негодования, повторял он: «Решительно скотина!» Не раз посреди
таких прогулок приходило ему на мысль сделаться когда-нибудь самому, —
то есть, разумеется, не теперь, но после, когда обделается главное дело
и будут средства в руках, — сделаться самому мирным владельцем подобного поместья.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего
и в сжатых губах
такое глубокое выражение, какого, может
быть,
и не видано
было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да
и то в минуту самого головоломного дела.
— Нет, не повалю, — отвечал Собакевич, — покойник
был меня покрепче, —
и, вздохнувши, продолжал: — Нет, теперь не
те люди; вот хоть
и моя жизнь, что за жизнь?
так как-то себе…
«Нет, этого мы приятелю
и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков
и потом объяснил, что
такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу
будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что если он уже действительно
так стиснут,
то,
будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это
такая безделица, о которой даже не стоит
и говорить.
— А ей-богу,
так! Ведь у меня что год,
то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня
есть и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай взял бы.
Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток,
так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
Впрочем, редко случалось, чтобы это
было довезено домой; почти в
тот же день спускалось оно все другому, счастливейшему игроку, иногда даже прибавлялась собственная трубка с кисетом
и мундштуком, а в другой раз
и вся четверня со всем: с коляской
и кучером,
так что сам хозяин отправлялся в коротеньком сюртучке или архалуке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем.
Уже несколько минут стоял Плюшкин, не говоря ни слова, а Чичиков все еще не мог начать разговора, развлеченный как видом самого хозяина,
так и всего
того, что
было в его комнате.
Он думал о благополучии дружеской жизни, о
том, как бы хорошо
было жить с другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с
таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный вид; здесь: башня на здании.] что можно оттуда видеть даже Москву
и там
пить вечером чай на открытом воздухе
и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.
У всякого
есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки
и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше
той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит
и грезит о
том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым
и даже незнакомым; шестой уже одарен
такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого
так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого
есть свое, но у Манилова ничего не
было.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса
и он увидел вверху, внизу, над собой
и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом
и осокором, перераставшим вершину тополя,
и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых
и старых ив
и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений,
и перелетела мостами в разных местах одну
и ту же реку, оставляя ее
то вправо,
то влево от себя,
и когда на вопрос: «Чьи луга
и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору
и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи
и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении,
и когда, постепенно темнея, входила
и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни,
и замелькали кирченые избы мужиков
и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце
и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти
такими словами: «Ну, не дурак ли я
был доселе?
У одного из восторжествовавших даже
был вплоть сколот носос, по выражению бойцов,
то есть весь размозжен нос,
так что не оставалось его на лице
и на полпальца.
—
То есть, если бы он не
так со мной поступил; но он хочет, как я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет. Хоть на плане
и не
так ясно, но
есть свидетели — старики еще живы
и помнят.
Между
тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил
так протяжно
и с
таким старанием, как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка,
и все это, наконец, повершал бас, может
быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту,
и все, что ни
есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев
и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся
и дребезжат стекла.
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять
так выгодно начатый карьер из-за
того только, что попался начальник не
того… Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда
и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще
есть время! Отринь гордость
и самолюбье, поезжай
и объяснись с ним!
Теперь у нас подлецов не бывает,
есть люди благонамеренные, приятные, а
таких, которые бы на всеобщий позор выставили свою физиогномию под публичную оплеуху, отыщется разве каких-нибудь два, три человека, да
и те уже говорят теперь о добродетели.
Трудно даже
и сказать, почему это; видно, уже народ
такой, только
и удаются
те совещания, которые составляются для
того, чтобы покутить или пообедать, как —
то: клубы
и всякие воксалы [Воксал (англ. vauxholl) — увеселительное заведение, собрание; впоследствии это название
было присвоено станционным помещениям на железной дороге.] на немецкую ногу.
Решено
было еще сделать несколько расспросов
тем, у которых
были куплены души, чтобы, по крайней мере, узнать, что за покупки,
и что именно нужно разуметь под этими мертвыми душами,
и не объяснил ли он кому, хоть, может
быть, невзначай, хоть вскользь как-нибудь настоящих своих намерений,
и не сказал ли он кому-нибудь о
том, кто он
такой.
Всего больше доставалось от него его прежнему сотоварищу, которого считал он ниже себя
и умом
и способностями,
и который, однако же, обогнал его
и был уже генерал-губернатором двух губерний,
и как нарочно
тех, в которых находились его поместья,
так что он очутился как бы в зависимости от него.
Чичиков между
тем так помышлял: «Право,
было <бы> хорошо! Можно даже
и так, что все издержки
будут на его счет. Можно даже сделать
и так, чтобы отправиться на его лошадях, а мои покормятся у него в деревне. Для сбереженья можно
и коляску оставить у него в деревне, а в дорогу взять его коляску».
У всякого стойло, хотя
и отгороженное, но через перегородки можно
было видеть
и других лошадей,
так что, если бы пришла кому-нибудь из них, даже самому дальнему, фантазия вдруг заржать,
то можно
было ему ответствовать
тем же
тот же час.
И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов
и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек,
так сильно стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения
и, может
быть, готов
был даже возблагодарить провиденье за этот тяжелый <урок>, если только выпустят его
и отдадут хотя часть.
— Как же
так вдруг решился?.. — начал
было говорить Василий, озадаченный не на шутку
таким решеньем,
и чуть
было не прибавил: «
И еще замыслил ехать с человеком, которого видишь в первый раз, который, может
быть,
и дрянь,
и черт знает что!»
И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова
и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все
то же приятное наклоненье головы несколько набок
и почтительно-приветное выражение в лице,
так что никак нельзя
было узнать, какого роду
был Чичиков.
— Нет, барин, нигде не видно! — После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню не песню, но что-то
такое длинное, чему
и конца не
было. Туда все вошло: все ободрительные
и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по всей России от одного конца до другого; прилагательные всех родов без дальнейшего разбора, как что первое попалось на язык.
Таким образом дошло до
того, что он начал называть их наконец секретарями.
Старушка вскоре после отъезда нашего героя в
такое пришла беспокойство насчет могущего произойти со стороны его обмана, что, не поспавши три ночи сряду, решилась ехать в город, несмотря на
то что лошади не
были подкованы,
и там узнать наверно, почем ходят мертвые души
и уж не промахнулась ли она, боже сохрани, продав их, может
быть, втридешева.
Уже начинал
было он полнеть
и приходить в
те круглые
и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства,
и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской,
и улыбка следовала за
такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!»
И после долго не хотел смотреться.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо:
те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма
и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест
и сам-сём испивать свою известную пару чаю;
тот же закопченный потолок;
та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали
и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела
такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу;
те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все
то же, что
и везде; только
и разницы, что на одной картине изображена
была нимфа с
такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.
Так и быть: о характерах их, видно, нужно предоставить сказать
тому, у которого поживее краски
и побольше их на палитре, а нам придется разве слова два о наружности да о
том, что поповерхностней.
Несмотря, однако ж, на
такую размолвку, гость
и хозяин поужинали вместе, хотя на этот раз не стояло на столе никаких вин с затейливыми именами. Торчала одна только бутылка с каким-то кипрским, которое
было то, что называют кислятина во всех отношениях. После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его в боковую комнату, где
была приготовлена для него постель...
Нельзя, однако же, сказать, чтобы природа героя нашего
была так сурова
и черства
и чувства его
были до
того притуплены, чтобы он не знал ни жалости, ни сострадания; он чувствовал
и то и другое, он бы даже хотел помочь, но только, чтобы не заключалось это в значительной сумме, чтобы не трогать уже
тех денег, которых положено
было не трогать; словом, отцовское наставление: береги
и копи копейку — пошло впрок.