Неточные совпадения
От всего лица
так и веет простотой, широкой, простецкой натурой, правдой… Если не ложь, что лицо
есть зеркало души,
то в первый день свидания с господином с кокардой я мог бы дать честное слово, что он не умеет лгать. Я мог бы даже держать пари.
— Надоедная служба… Служил-служил, махнул рукой
и бросил. Занятий у меня теперь нет,
есть почти нечего…
И если вы, минуя достоинства, напечатаете мою повесть,
то сделаете мне больше, чем одолжение… Вы поможете мне… Газета не богадельня, не странно-приимный дом… Я это знаю, но… уж вы
будьте так добры…
Эта повесть не выделяется из ряда вон. В ней много длиннот, немало шероховатостей… Автор питает слабость к эффектам
и сильным фразам… Видно, что он пишет первый раз в жизни, рукой непривычной, невоспитанной… Но все-таки повесть его читается легко. Фабула
есть, смысл тоже,
и, что важнее всего, она оригинальна, очень характерна
и то, что называется, sui generis [в своем роде (лат.).].
Есть в ней
и кое-какие литературные достоинства. Прочесть ее стоит… Вот она...
Ивану Демьянычу
было так же душно, как
и мне. Он ерошил свои перья, оттопыривал крылья
и громко выкрикивал фразы, выученные им у моего предшественника Поспелова
и Поликарпа. Чтобы занять чем-нибудь свой послеобеденный досуг, я сел перед клеткой
и стал наблюдать за движениями попугая, старательно искавшего
и не находившего выхода из
тех мук, которые причиняли ему духота
и насекомые, обитавшие в его перьях… Бедняжка казался очень несчастным…
— На Святой к почтарю свояченица приехала… Настась Иванна… Девка вся на винтах — сам бы
ел, да деньги надобны… Кровь во всю щеку
и прочее
такое…
Есть и того почище. Только вас
и дожидалась, ваше сиятельство. Молоденькая, пухлявенькая, шустренькая… красота! Этакой красоты, ваше сиятельство,
и в Питинбурге не изволили видеть…
Главная,
так называемая «генеральная» аллея, вся прелесть которой состояла в ее старых, широких липах
и в массе тюльпанов, тянувшихся двумя пестрыми полосами во всю ее длину, оканчивалась вдали желтым пятном.
То была желтая каменная беседка, в которой когда-то
был буфет с биллиардом, кеглями
и китайской игрой. Мы бесцельно направились к этой беседке… У ее входа мы
были встречены живым существом, несколько расстроившим нервы моих не храбрых спутников.
Он не курит, не
пьет, не платит женщинам, но,
тем не менее, две тысячи, которые вырабатывает он службой
и практикой, уходят от него
так же быстро, как уходят у меня мои деньги, когда я переживаю период кутежа.
Не скажи Калинин
той фразы
и не
будь я
так глупо горд
и щепетилен,
быть может, мне не понадобилось бы оглядываться, а ей — глядеть на меня
такими глазами…
Я знал, как ненавидел он графа
и какие слухи пускал он по уезду про
того, у которого теперь
ел с
таким аппетитом язык с горошком
и пил десятилетнюю наливку.
—
И жалуются они мне на скуку… — перебил графа Калинин. — Скучно, грустно…
то да се… Одним словом, разочарован… Онегин некоторым образом… Сами, говорю, виноваты, ваше сиятельство… Как
так? Очень просто… Вы, говорю, чтобы скучно не
было, служите… хозяйством занимайтесь… Хозяйство превосходное, дивное… Говорят, что они намерены заняться хозяйством, но все-таки скучно… Нет у них,
так сказать, увеселяющего, возбуждающего элемента. Нет этого… как бы
так выразиться… ээ…
того… сильных ощущений…
Нужно
было видеть
то блаженство, которое
было написано на лице мирового, когда он садился в свой экипаж
и говорил: «Пошел!» Он
так обрадовался, что забыл даже наши с ним контры
и на прощанье назвал меня голубчиком
и крепко пожал мне руку.
— Стало
быть, мир, Сережа?
И отлично!
Так бы
и давно, а
то чёрт знает из-за чего поссорились! Словно институтки! Ах, да, голубчик! Нет ли у тебя… полрюмки водки? Ужасно пересохло в горле!
Через пять минут я ехал домой. Темнота
была ужасная. Озеро сердито бурлило
и, казалось, гневалось, что я,
такой грешник, бывший сейчас свидетелем грешного дела, дерзал нарушать его суровый покой. В потемках не видал я озера. Казалось, что ревело невидимое чудовище, ревела сама окутывавшая меня
тьма.
Посидев безвыходно дома, я заскучал
и написал доктору Павлу Ивановичу письмо с просьбой приехать поболтать. Ответа на письмо я почему-то не получил
и послал другое. На второе
был такой же ответ, как
и на первое… Очевидно, милый «щур» делал вид, что сердится… Бедняга, получив отказ от Наденьки Калининой, причиной своего несчастья считал меня. Он имел право сердиться,
и если ранее никогда не сердился,
то потому, что не умел.
Но это объяснение слишком просто. Никто не мог
быть так пристрастен к Ольге, как я,
и я первый готов
был бы бросить в нее камень; но смутный голос правды шептал мне, что
то была не прыть, не бахвальство сытой, довольной женщины, а отчаянность, предчувствие близкой
и неизбежной развязки.
— Какая ужасная женщина! — шептала мне Наденька всякий раз, когда Ольга равнялась с нашим шарабаном. — Какая ужасная! Она столько же зла, сколько
и красива… Давно ли вы
были шафером на ее свадьбе? Не успела она еще износить с
тех пор башмаков, как ходит уже в чужом шелку
и щеголяет чужими бриллиантами… Не верится даже этой странной
и быстрой метаморфозе… Если уж у нее
такие инстинкты,
то была бы хоть тактична
и подождала бы год, два…
Лицо мирового на этот раз лоснилось
таким довольством, как никогда. Не думал ли он, что в этот вечер его Наденьке
будет сделано предложение? Не для
того ли он припас
и шампанского, чтобы поздравить молодых? Я пристально взглянул на его физиономию, но, по обыкновению, не прочел ничего, кроме бесшабашного довольства, сытости
и тупой важности, разлитой во всей его солидной фигуре.
И этот гнев
был так же силен, как
та любовь, которая начинала когда-то зарождаться во мне к девушке в красном…
Так как всем этим мы обязаны нашему просвещенному
и юному… юному… графу Карнееву,
то предлагаю
выпить сей тост за…
В углу на табурете сидел Урбенин. Он до
того изменился, что я едва узнал его. Безделье
и пьянство последнего времени сильно сказывались как на его платье,
так и на наружности: платье
было изношено, лицо тоже.
В-третьих, жизнь Ольги в последнее время состояла из сплошного романа. Роман этот
был такого сорта, что обыкновенно оканчиваются уголовщиной. Старый, любящий муж, измена, ревность, побои, бегство к любовнику-графу через месяц-два после свадьбы… Если прекрасная героиня
такого романа убита,
то не ищите воров
и мошенников, а поисследуйте героев романа. По этому третьему пункту самым подходящим героем-убийцей
был всё
тот же Урбенин…
— Послушайте, Петр Егорыч, — сказал я, — вчера
и третьего дня вы
были так убиты горем, что еле держались на ногах,
и едва выговаривали лаконические ответы; сегодня же, напротив, вы имеете
такой цветущий, конечно, сравнительно,
и веселый вид
и даже пускаетесь в разглагольствования. Обыкновенно ведь горюющим людям не до разговоров, а вы мало
того, что длинно разговариваете, но еще
и высказываете мелочное неудовольствие. Чем объяснить
такую резкую перемену?
— Извольте, скрывать не нахожу нужным: вчера я
был так убит
и придавлен своим горем, что думал наложить на себя руки или… сойти с ума… но сегодня ночью я раздумался… мне пришла мысль, что смерть избавила Олю от развратной жизни, вырвала ее из грязных рук
того шелопая, моего губителя; к смерти я не ревную: пусть Ольга лучше ей достается, чем графу; эта мысль повеселила меня
и подкрепила; теперь уже в моей душе нет
такой тяжести.
—
Такое, что чуднее
и выдумать нельзя… — выговорил он. — Вчера я вспомнил, какой на
том барине галстух
был, а нынче ночью задумался
и самое лицо вспомнил.
— Не знаю: темно
было — не видал… Постоял в моей камере минутку
и вышел…
и именно
так, как вот вы говорите, — вынул из двери моей ключ
и отпер соседскую камеру. Минутки через две я услышал хрипенье, а потом возню. Думал я, что это сторож ходит
и возится, а хрипенье принял за храп, а
то бы я поднял шум.
— Ну, довольно! — проговорил Камышев, смеясь, —
будет! Вы вошли в
такой азарт
и так побледнели, что,
того и гляди, в обморок упадете. Не продолжайте. Действительно, вы правы: я убил.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой //
Был недоволен сам собой.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович
так же глуп, // Семен Петрович
так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, //
И тот же шпиц,
и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё
так же смирен,
так же глух //
И так же
ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
И я лишен
того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. //
И так уж тягостны они. // Я знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен
быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…
Но, может
быть,
такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег //
И все оттенки зимних нег; // Он вас пленит, я в
том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни с ним покамест, ни с тобой, // Певец финляндки молодой!