Неточные совпадения
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и в то же время говорит про себя.)А вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит
с ног. Только
бы мне узнать,
что он такое и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в
это время дверь обрывается и подслушивавший
с другой стороны Бобчинский летит вместе
с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Городничий (
с неудовольствием).А, не до слов теперь! Знаете ли,
что тот самый чиновник, которому вы жаловались, теперь женится на моей дочери?
Что? а?
что теперь скажете? Теперь я вас… у!.. обманываете народ… Сделаешь подряд
с казною, на сто тысяч надуешь ее, поставивши гнилого сукна, да потом пожертвуешь двадцать аршин, да и давай тебе еще награду за
это? Да если б знали, так
бы тебе… И брюхо сует вперед: он купец; его не тронь. «Мы, говорит, и дворянам не уступим». Да дворянин… ах ты, рожа!
Помещик так растрогался,
Что правый глаз заплаканный
Ему платочком вытерла
Сноха
с косой распущенной
И чмокнула старинушку
В здоровый
этот глаз.
«Вот! — молвил он торжественно
Сынам своим наследникам
И молодым снохам. —
Желал
бы я, чтоб видели
Шуты, врали столичные,
Что обзывают дикими
Крепостниками нас,
Чтоб видели, чтоб слышали...
Эх! эх! придет ли времечко,
Когда (приди, желанное!..)
Дадут понять крестьянину,
Что розь портрет портретику,
Что книга книге розь?
Когда мужик не Блюхера
И не милорда глупого —
Белинского и Гоголя
С базара понесет?
Ой люди, люди русские!
Крестьяне православные!
Слыхали ли когда-нибудь
Вы
эти имена?
То имена великие,
Носили их, прославили
Заступники народные!
Вот вам
бы их портретики
Повесить в ваших горенках,
Их книги прочитать…
Всечасное употребление
этого слова так нас
с ним ознакомило,
что, выговоря его, человек ничего уже не мыслит, ничего не чувствует, когда, если б люди понимали его важность, никто не мог
бы вымолвить его без душевного почтения.
Еремеевна. Ах, Создатель, спаси и помилуй! Да кабы братец в ту ж минуту отойти не изволил, то б я
с ним поломалась. Вот
что б Бог не поставил. Притупились
бы эти (указывая на ногти), я б и клыков беречь не стала.
Это просто со всех сторон наглухо закупоренные существа, которые ломят вперед, потому
что не в состоянии сознать себя в связи
с каким
бы то ни было порядком явлений…
Строился новый город на новом месте, но одновременно
с ним выползало на свет что-то иное,
чему еще не было в то время придумано названия и
что лишь в позднейшее время сделалось известным под довольно определенным названием"дурных страстей"и"неблагонадежных элементов". Неправильно было
бы, впрочем, полагать,
что это"иное"появилось тогда в первый раз; нет, оно уже имело свою историю…
Как
бы то ни было, но Беневоленский настолько огорчился отказом,
что удалился в дом купчихи Распоповой (которую уважал за искусство печь пироги
с начинкой) и, чтобы дать исход пожиравшей его жажде умственной деятельности,
с упоением предался сочинению проповедей. Целый месяц во всех городских церквах читали попы
эти мастерские проповеди, и целый месяц вздыхали глуповцы, слушая их, — так чувствительно они были написаны! Сам градоначальник учил попов, как произносить их.
—
Это точно,
что с правдой жить хорошо, — отвечал бригадир, — только вот я какое слово тебе молвлю: лучше
бы тебе, древнему старику,
с правдой дома сидеть,
чем беду на себя накликать!
Словом сказать, в полчаса, да и то без нужды, весь осмотр кончился. Видит бригадир,
что времени остается много (отбытие
с этого пункта было назначено только на другой день), и зачал тужить и корить глуповцев,
что нет у них ни мореходства, ни судоходства, ни горного и монетного промыслов, ни путей сообщения, ни даже статистики — ничего,
чем бы начальниково сердце возвеселить. А главное, нет предприимчивости.
И бог знает
чем разрешилось
бы всеобщее смятение, если
бы в
эту минуту не послышался звон колокольчика и вслед за тем не подъехала к бунтующим телега, в которой сидел капитан-исправник, а
с ним рядом… исчезнувший градоначальник!
Положа руку на сердце, я утверждаю,
что подобное извращение глуповских обычаев было
бы не только не полезно, но даже положительно неприятно. И причина тому очень проста: рассказ летописца в
этом виде оказался
бы несогласным
с истиною.
Алексей Александрович
с испуганным и виноватым выражением остановился и хотел незаметно уйти назад. Но, раздумав,
что это было
бы недостойно, он опять повернулся и, кашлянув, пошел к спальне. Голоса замолкли, и он вошел.
— То есть как тебе сказать… Стой, стой в углу! — обратилась она к Маше, которая, увидав чуть заметную улыбку на лице матери, повернулась было. — Светское мнение было
бы то,
что он ведет себя, как ведут себя все молодые люди. Il fait lа
сour à une jeune et jolie femme, [Он ухаживает зa молодой и красивой женщиной,] a муж светский должен быть только польщен
этим.
Он сказал
это, но теперь, обдумывая, он видел ясно,
что лучше было
бы обойтись без
этого; и вместе
с тем, говоря
это себе, боялся — не дурно ли
это?
— Нет, если
бы это было несправедливо, ты
бы не мог пользоваться
этими благами
с удовольствием, по крайней мере я не мог
бы. Мне, главное, надо чувствовать,
что я не виноват.
Вронскому, бывшему при нем как
бы главным церемониймейстером, большого труда стоило распределять все предлагаемые принцу различными лицами русские удовольствия. Были и рысаки, и блины, и медвежьи охоты, и тройки, и Цыгане, и кутежи
с русским битьем посуды. И принц
с чрезвычайною легкостью усвоил себе русский дух, бил подносы
с посудой, сажал на колени Цыганку и, казалось, спрашивал:
что же еще, или только в
этом и состоит весь русский дух?
Прежде (
это началось почти
с детства и всё росло до полной возмужалости), когда он старался сделать что-нибудь такое,
что сделало
бы добро для всех, для человечества, для России, для всей деревни, он замечал,
что мысли об
этом были приятны, но сама деятельность всегда бывала нескладная, не было полной уверенности в том,
что дело необходимо нужно, и сама деятельность, казавшаяся сначала столь большою, всё уменьшаясь и уменьшаясь, сходила на-нет; теперь же, когда он после женитьбы стал более и более ограничиваться жизнью для себя, он, хотя не испытывал более никакой радости при мысли о своей деятельности, чувствовал уверенность,
что дело его необходимо, видел,
что оно спорится гораздо лучше,
чем прежде, и
что оно всё становится больше и больше.
— Ах, какой вздор! — продолжала Анна, не видя мужа. — Да дайте мне ее, девочку, дайте! Он еще не приехал. Вы оттого говорите,
что не простит,
что вы не знаете его. Никто не знал. Одна я, и то мне тяжело стало. Его глаза, надо знать, у Сережи точно такие же, и я их видеть не могу от
этого. Дали ли Сереже обедать? Ведь я знаю, все забудут. Он
бы не забыл. Надо Сережу перевести в угольную и Mariette попросить
с ним лечь.
Он не мог теперь никак примирить свое недавнее прощение, свое умиление, свою любовь к больной жене и чужому ребенку
с тем,
что теперь было, то есть
с тем,
что, как
бы в награду зa всё
это, он теперь очутился один, опозоренный, осмеянный, никому не нужный и всеми презираемый.
И, несмотря на то, он чувствовал,
что тогда, когда любовь его была сильнее, он мог, если
бы сильно захотел
этого, вырвать
эту любовь из своего сердца, но теперь, когда, как в
эту минуту, ему казалось,
что он не чувствовал любви к ней, он знал,
что связь его
с ней не может быть разорвана.
— Не думаю, опять улыбаясь, сказал Серпуховской. — Не скажу, чтобы не стоило жить без
этого, но было
бы скучно. Разумеется, я, может быть, ошибаюсь, но мне кажется,
что я имею некоторые способности к той сфере деятельности, которую я избрал, и
что в моих руках власть, какая
бы она ни была, если будет, то будет лучше,
чем в руках многих мне известных, —
с сияющим сознанием успеха сказал Серпуховской. — И потому,
чем ближе к
этому, тем я больше доволен.
Портрет Анны, одно и то же и писанное
с натуры им и Михайловым, должно
бы было показать Вронскому разницу, которая была между ним и Михайловым; но он не видал ее. Он только после Михайлова перестал писать свой портрет Анны, решив,
что это теперь было излишне. Картину же свою из средневековой жизни он продолжал. И он сам, и Голенищев, и в особенности Анна находили,
что она была очень хороша, потому
что была гораздо более похожа на знаменитые картины,
чем картина Михайлова.
— Он всё не хочет давать мне развода! Ну
что же мне делать? (Он был муж ее.) Я теперь хочу процесс начинать. Как вы мне посоветуете? Камеровский, смотрите же за кофеем — ушел; вы видите, я занята делами! Я хочу процесс, потому
что состояние мне нужно мое. Вы понимаете ли
эту глупость,
что я ему будто
бы неверна,
с презрением сказала она, — и от
этого он хочет пользоваться моим имением.
—
Это было рано-рано утром. Вы, верно, только проснулись. Maman ваша спала в своем уголке. Чудное утро было. Я иду и думаю: кто
это четверней в карете? Славная четверка
с бубенчиками, и на мгновенье вы мелькнули, и вижу я в окно — вы сидите вот так и обеими руками держите завязки чепчика и о чем-то ужасно задумались, — говорил он улыбаясь. — Как
бы я желал знать, о
чем вы тогда думали. О важном?
— Мне гораздо уж лучше, — сказал он. — Вот
с вами я
бы давно выздоровел. Как хорошо! — Он взял ее руку и потянул ее к своим губам, но, как
бы боясь,
что это ей неприятно будет, раздумал, выпустил и только погладил ее. Кити взяла
эту руку обеими руками и пожала ее.
— Я помню про детей и поэтому всё в мире сделала
бы, чтобы спасти их; но я сама не знаю,
чем я спасу их: тем ли,
что увезу от отца, или тем,
что оставлю
с развратным отцом, — да,
с развратным отцом… Ну, скажите, после того…
что было, разве возможно нам жить вместе? Разве
это возможно? Скажите же, разве
это возможно? — повторяла она, возвышая голос. — После того как мой муж, отец моих детей, входит в любовную связь
с гувернанткой своих детей…
Вронский сейчас же догадался,
что Голенищев был один из таких, и потому вдвойне был рад ему. Действительно, Голенищев держал себя
с Карениной, когда был введен к ней, так, как только Вронский мог желать
этого. Он, очевидно, без малейшего усилия избегал всех разговоров, которые могли
бы повести к неловкости.
— Ах, не слушал
бы! — мрачно проговорил князь, вставая
с кресла и как
бы желая уйти, но останавливаясь в дверях. — Законы есть, матушка, и если ты уж вызвала меня на
это, то я тебе скажу, кто виноват во всем: ты и ты, одна ты. Законы против таких молодчиков всегда были и есть! Да-с, если
бы не было того,
чего не должно было быть, я — старик, но я
бы поставил его на барьер,
этого франта. Да, а теперь и лечите, возите к себе
этих шарлатанов.
Он знал очень хорошо,
что в глазах
этих лиц роль несчастного любовника девушки и вообще свободной женщины может быть смешна; но роль человека, приставшего к замужней женщине и во
что бы то ни стало положившего свою жизнь на то, чтобы вовлечь ее в прелюбодеянье,
что роль
эта имеет что-то красивое, величественное и никогда не может быть смешна, и поэтому он
с гордою и веселою, игравшею под его усами улыбкой, опустил бинокль и посмотрел на кузину.
И, перебирая события последних дней, ей казалось,
что во всем она видела подтверждение
этой страшной мысли: и то,
что он вчера обедал не дома, и то,
что он настоял на том, чтоб они в Петербурге остановились врознь, и то,
что даже теперь шел к ней не один, как
бы избегая свиданья
с глазу на глаз.
— Я только
бы одно условие поставил, — продолжал князь. — Alphonse Karr прекрасно
это писал перед войной
с Пруссией. «Вы считаете,
что война необходима? Прекрасно. Кто проповедует войну, — в особый, передовой легион и на штурм, в атаку, впереди всех!»
— Но я была
бы в отчаянии, если
бы тут было что-нибудь серьезное
с его стороны, — перебила ее Анна. — И я уверена,
что это всё забудется, и Кити перестанет меня ненавидеть.
Но и после, и на другой и на третий день, она не только не нашла слов, которыми
бы она могла выразить всю сложность
этих чувств, но не находила и мыслей, которыми
бы она сама
с собой могла обдумать всё,
что было в ее душе.
Вронский в первый раз испытывал против Анны чувство досады, почти злобы за ее умышленное непонимание своего положения. Чувство
это усиливалось еще тем,
что он не мог выразить ей причину своей досады. Если б он сказал ей прямо то,
что он думал, то он сказал
бы: «в
этом наряде,
с известной всем княжной появиться в театре — значило не только признать свое положение погибшей женщины, но и бросить вызов свету, т. е. навсегда отречься от него».
Ему казалось,
что при нормальном развитии богатства в государстве все
эти явления наступают, только когда на земледелие положен уже значительный труд, когда оно стало в правильные, по крайней мере, в определенные условия;
что богатство страны должно расти равномерно и в особенности так, чтобы другие отрасли богатства не опережали земледелия;
что сообразно
с известным состоянием земледелия должны быть соответствующие ему и пути сообщения, и
что при нашем неправильном пользовании землей железные дороги, вызванные не экономическою, но политическою необходимостью, были преждевременны и, вместо содействия земледелию, которого ожидали от них, опередив земледелие и вызвав развитие промышленности и кредита, остановили его, и
что потому, так же как одностороннее и преждевременное развитие органа в животном помешало
бы его общему развитию, так для общего развития богатства в России кредит, пути сообщения, усиление фабричной деятельности, несомненно необходимые в Европе, где они своевременны, у нас только сделали вред, отстранив главный очередной вопрос устройства земледелия.
Он не мог признать,
что он тогда знал правду, а теперь ошибается, потому
что, как только он начинал думать спокойно об
этом, всё распадалось вдребезги; не мог и признать того,
что он тогда ошибался, потому
что дорожил тогдашним душевным настроением, а признавая его данью слабости, он
бы осквернял те минуты. Он был в мучительном разладе
с самим собою и напрягал все душевные силы, чтобы выйти из него.
Вронский смотрел на Анну и
с замиранием сердца ждал,
что она скажет. Он вздохнул как
бы после опасности, когда она выговорила
эти слова.
— Нет,
это становится невыносимо! — вскрикнул Вронский, вставая со стула. И, остановившись пред ней, он медленно выговорил: — Для
чего ты испытываешь мое терпение? — сказал он
с таким видом, как будто мог
бы сказать еще многое, но удерживался. — Оно имеет пределы.
Я
бы не позволил себе так выразиться, говоря
с человеком неразвитым, — сказал адвокат, — но полагаю,
что для нас
это понятно.
Теперь Алексей Александрович намерен был требовать: во-первых, чтобы составлена была новая комиссия, которой поручено
бы было исследовать на месте состояние инородцев; во-вторых, если окажется,
что положение инородцев действительно таково, каким оно является из имеющихся в руках комитета официальных данных, то чтобы была назначена еще другая новая ученая комиссия для исследования причин
этого безотрадного положения инородцев
с точек зрения: а) политической, б) административной, в) экономической, г) этнографической, д) материальной и е) религиозной; в-третьих, чтобы были затребованы от враждебного министерства сведения о тех мерах, которые были в последнее десятилетие приняты
этим министерством для предотвращения тех невыгодных условий, в которых ныне находятся инородцы, и в-четвертых, наконец, чтобы было потребовано от министерства объяснение о том, почему оно, как видно из доставленных в комитет сведений за №№ 17015 и 18308, от 5 декабря 1863 года и 7 июня 1864, действовало прямо противоположно смыслу коренного и органического закона, т…, ст. 18, и примечание в статье 36.
Главные качества Степана Аркадьича, заслужившие ему
это общее уважение по службе, состояли, во-первых, в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной в нем на сознании своих недостатков; во-вторых, в совершенной либеральности, не той, про которую он вычитал в газетах, но той,
что у него была в крови и
с которою он совершенно равно и одинаково относился ко всем людям, какого
бы состояния и звания они ни были, и в-третьих — главное — в совершенном равнодушии к тому делу, которым он занимался, вследствие
чего он никогда не увлекался и не делал ошибок.
— Ну как не грех не прислать сказать! Давно ли? А я вчера был у Дюссо и вижу на доске «Каренин», а мне и в голову не пришло,
что это ты! — говорил Степан Аркадьич, всовываясь
с головой в окно кареты. А то я
бы зашел. Как я рад тебя видеть! — говорил он, похлопывая ногу об ногу, чтобы отряхнуть
с них снег. — Как не грех не дать знать! — повторил он.
«Да, я должен был сказать ему: вы говорите,
что хозяйство наше нейдет потому,
что мужик ненавидит все усовершенствования и
что их надо вводить властью; но если
бы хозяйство совсем не шло без
этих усовершенствований, вы
бы были правы; но оно идет, и идет только там, где рабочий действует сообразно
с своими привычками, как у старика на половине дороги.
― Вы говорите ― нравственное воспитание. Нельзя себе представить, как
это трудно! Только
что вы побороли одну сторону, другие вырастают, и опять борьба. Если не иметь опоры в религии, ― помните, мы
с вами говорили, ― то никакой отец одними своими силами без
этой помощи не мог
бы воспитывать.
― Только
бы были лучше меня. Вот всё,
чего я желаю. Вы не знаете еще всего труда, ― начал он, ―
с мальчиками, которые, как мои, были запущены
этою жизнью за границей.
И он вспомнил то робкое, жалостное выражение,
с которым Анна, отпуская его, сказала: «Всё-таки ты увидишь его. Узнай подробно, где он, кто при нем. И Стива… если
бы возможно! Ведь возможно?» Степан Аркадьич понял,
что означало
это: «если
бы возможно» — если
бы возможно сделать развод так, чтоб отдать ей сына… Теперь Степан Аркадьич видел,
что об
этом и думать нечего, но всё-таки рад был увидеть племянника.
—
Это ужасно! — сказал Степан Аркадьич, тяжело вздохнув. — Я
бы одно сделал, Алексей Александрович. Умоляю тебя, сделай
это! — сказал он. — Дело еще не начато, как я понял. Прежде
чем ты начнешь дело, повидайся
с моею женой, поговори
с ней. Она любит Анну как сестру, любит тебя, и она удивительная женщина. Ради Бога поговори
с ней! Сделай мне
эту дружбу, я умоляю тебя!
И мало того: лет двадцать тому назад он нашел
бы в
этой литературе признаки борьбы
с авторитетами,
с вековыми воззрениями, он
бы из
этой борьбы понял,
что было что-то другое; но теперь он прямо попадает на такую, в которой даже не удостоивают спором старинные воззрения, а прямо говорят: ничего нет, évolution, подбор, борьба за существование, — и всё.