Неточные совпадения
— Я помню про детей и поэтому всё в мире сделала
бы, чтобы спасти их; но я сама не знаю,
чем я спасу их: тем ли,
что увезу от отца, или тем,
что оставлю
с развратным отцом, — да,
с развратным отцом… Ну, скажите, после того…
что было, разве возможно нам жить вместе? Разве
это возможно? Скажите же, разве
это возможно? — повторяла она, возвышая голос. — После того как мой муж, отец моих детей, входит в любовную связь
с гувернанткой своих детей…
Главные качества Степана Аркадьича, заслужившие ему
это общее уважение по службе, состояли, во-первых, в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной в нем на сознании своих недостатков; во-вторых, в совершенной либеральности, не той, про которую он вычитал в газетах, но той,
что у него была в крови и
с которою он совершенно равно и одинаково относился ко всем людям, какого
бы состояния и звания они ни были, и в-третьих — главное — в совершенном равнодушии к тому делу, которым он занимался, вследствие
чего он никогда не увлекался и не делал ошибок.
— Еще
бы!
Что ни говори,
это одно из удовольствий жизни, — сказал Степан Аркадьич. — Ну, так дай ты нам, братец ты мой, устриц два, или мало — три десятка, суп
с кореньями….
— Хорошо тебе так говорить;
это всё равно, как
этот Диккенсовский господин который перебрасывает левою рукой через правое плечо все затруднительные вопросы. Но отрицание факта — не ответ.
Что ж делать, ты мне скажи,
что делать? Жена стареется, а ты полн жизни. Ты не успеешь оглянуться, как ты уже чувствуешь,
что ты не можешь любить любовью жену, как
бы ты ни уважал ее. А тут вдруг подвернется любовь, и ты пропал, пропал! —
с унылым отчаянием проговорил Степан Аркадьич.
— Но я была
бы в отчаянии, если
бы тут было что-нибудь серьезное
с его стороны, — перебила ее Анна. — И я уверена,
что это всё забудется, и Кити перестанет меня ненавидеть.
И в
это же время, как
бы одолев препятствия, ветер посыпал снег
с крыш вагонов, затрепал каким-то железным оторванным листом, и впереди плачевно и мрачно заревел густой свисток паровоза. Весь ужас метели показался ей еще более прекрасен теперь. Он сказал то самое,
чего желала ее душа, но
чего она боялась рассудком. Она ничего не отвечала, и на лице ее он видел борьбу.
— Он всё не хочет давать мне развода! Ну
что же мне делать? (Он был муж ее.) Я теперь хочу процесс начинать. Как вы мне посоветуете? Камеровский, смотрите же за кофеем — ушел; вы видите, я занята делами! Я хочу процесс, потому
что состояние мне нужно мое. Вы понимаете ли
эту глупость,
что я ему будто
бы неверна,
с презрением сказала она, — и от
этого он хочет пользоваться моим имением.
— Ах, не слушал
бы! — мрачно проговорил князь, вставая
с кресла и как
бы желая уйти, но останавливаясь в дверях. — Законы есть, матушка, и если ты уж вызвала меня на
это, то я тебе скажу, кто виноват во всем: ты и ты, одна ты. Законы против таких молодчиков всегда были и есть! Да-с, если
бы не было того,
чего не должно было быть, я — старик, но я
бы поставил его на барьер,
этого франта. Да, а теперь и лечите, возите к себе
этих шарлатанов.
Он знал очень хорошо,
что в глазах
этих лиц роль несчастного любовника девушки и вообще свободной женщины может быть смешна; но роль человека, приставшего к замужней женщине и во
что бы то ни стало положившего свою жизнь на то, чтобы вовлечь ее в прелюбодеянье,
что роль
эта имеет что-то красивое, величественное и никогда не может быть смешна, и поэтому он
с гордою и веселою, игравшею под его усами улыбкой, опустил бинокль и посмотрел на кузину.
— Говорят,
что это очень трудно,
что только злое смешно, — начал он
с улыбкою. — Но я попробую. Дайте тему. Всё дело в теме. Если тема дана, то вышивать по ней уже легко. Я часто думаю,
что знаменитые говоруны прошлого века были
бы теперь в затруднении говорить умно. Всё умное так надоело…
Вронский смотрел на Анну и
с замиранием сердца ждал,
что она скажет. Он вздохнул как
бы после опасности, когда она выговорила
эти слова.
Но и после, и на другой и на третий день, она не только не нашла слов, которыми
бы она могла выразить всю сложность
этих чувств, но не находила и мыслей, которыми
бы она сама
с собой могла обдумать всё,
что было в ее душе.
— Ну, как я рад,
что добрался до тебя! Теперь я пойму, в
чем состоят те таинства, которые ты тут совершаешь. Но нет, право, я завидую тебе. Какой дом, как славно всё! Светло, весело, — говорил Степан Аркадьич, забывая,
что не всегда бывает весна и ясные дни, как нынче. — И твоя нянюшка какая прелесть! Желательнее было
бы хорошенькую горничную в фартучке; но
с твоим монашеством и строгим стилем —
это очень хорошо.
— Вот он! — сказал Левин, указывая на Ласку, которая, подняв одно ухо и высоко махая кончиком пушистого хвоста, тихим шагом, как
бы желая продлить удовольствие и как
бы улыбаясь, подносила убитую птицу к хозяину. — Ну, я рад,
что тебе удалось, — сказал Левин, вместе
с тем уже испытывая чувство зависти,
что не ему удалось убить
этого вальдшнепа.
Теперь Алексей Александрович намерен был требовать: во-первых, чтобы составлена была новая комиссия, которой поручено
бы было исследовать на месте состояние инородцев; во-вторых, если окажется,
что положение инородцев действительно таково, каким оно является из имеющихся в руках комитета официальных данных, то чтобы была назначена еще другая новая ученая комиссия для исследования причин
этого безотрадного положения инородцев
с точек зрения: а) политической, б) административной, в) экономической, г) этнографической, д) материальной и е) религиозной; в-третьих, чтобы были затребованы от враждебного министерства сведения о тех мерах, которые были в последнее десятилетие приняты
этим министерством для предотвращения тех невыгодных условий, в которых ныне находятся инородцы, и в-четвертых, наконец, чтобы было потребовано от министерства объяснение о том, почему оно, как видно из доставленных в комитет сведений за №№ 17015 и 18308, от 5 декабря 1863 года и 7 июня 1864, действовало прямо противоположно смыслу коренного и органического закона, т…, ст. 18, и примечание в статье 36.
Она чувствовала,
что то положение в свете, которым она пользовалась и которое утром казалось ей столь ничтожным,
что это положение дорого ей,
что она не будет в силах променять его на позорное положение женщины, бросившей мужа и сына и соединившейся
с любовником;
что, сколько
бы она ни старалась, она не будет сильнее самой себя.
Для
чего она сказала
это,
чего она за секунду не думала, она никак
бы не могла объяснить. Она сказала
это по тому только соображению,
что, так как Вронского не будет, то ей надо обеспечить свою свободу и попытаться как-нибудь увидать его. Но почему она именно сказала про старую фрейлину Вреде, к которой ей нужно было, как и ко многим другим, она не умела
бы объяснить, а вместе
с тем, как потом оказалось, она, придумывая самые хитрые средства для свидания
с Вронским, не могла придумать ничего лучшего.
Он сказал
это, но теперь, обдумывая, он видел ясно,
что лучше было
бы обойтись без
этого; и вместе
с тем, говоря
это себе, боялся — не дурно ли
это?
— Не думаю, опять улыбаясь, сказал Серпуховской. — Не скажу, чтобы не стоило жить без
этого, но было
бы скучно. Разумеется, я, может быть, ошибаюсь, но мне кажется,
что я имею некоторые способности к той сфере деятельности, которую я избрал, и
что в моих руках власть, какая
бы она ни была, если будет, то будет лучше,
чем в руках многих мне известных, —
с сияющим сознанием успеха сказал Серпуховской. — И потому,
чем ближе к
этому, тем я больше доволен.
Прочтя письмо, он поднял на нее глаза, и во взгляде его не было твердости. Она поняла тотчас же,
что он уже сам
с собой прежде думал об
этом. Она знала,
что,
что бы он ни сказал ей, он скажет не всё,
что он думает. И она поняла,
что последняя надежда ее была обманута.
Это было не то,
чего она ждала.
Левину невыносимо скучно было в
этот вечер
с дамами: его, как никогда прежде, волновала мысль о том,
что то недовольство хозяйством, которое он теперь испытывал, есть не исключительное его положение, а общее условие, в котором находится дело в России,
что устройство какого-нибудь такого отношения рабочих, где
бы они работали, как у мужика на половине дороги, есть не мечта, а задача, которую необходимо решить. И ему казалось,
что эту задачу можно решить и должно попытаться
это сделать.
«Да, я должен был сказать ему: вы говорите,
что хозяйство наше нейдет потому,
что мужик ненавидит все усовершенствования и
что их надо вводить властью; но если
бы хозяйство совсем не шло без
этих усовершенствований, вы
бы были правы; но оно идет, и идет только там, где рабочий действует сообразно
с своими привычками, как у старика на половине дороги.
Правда, часто, разговаривая
с мужиками и разъясняя им все выгоды предприятия, Левин чувствовал,
что мужики слушают при
этом только пение его голоса и знают твердо,
что,
что бы он ни говорил, они не дадутся ему в обман. В особенности чувствовал он
это, когда говорил
с самым умным из мужиков, Резуновым, и заметил ту игру в глазах Резунова, которая ясно показывала и насмешку над Левиным и твердую уверенность,
что если будет кто обманут, то уж никак не он, Резунов.
Вронскому, бывшему при нем как
бы главным церемониймейстером, большого труда стоило распределять все предлагаемые принцу различными лицами русские удовольствия. Были и рысаки, и блины, и медвежьи охоты, и тройки, и Цыгане, и кутежи
с русским битьем посуды. И принц
с чрезвычайною легкостью усвоил себе русский дух, бил подносы
с посудой, сажал на колени Цыганку и, казалось, спрашивал:
что же еще, или только в
этом и состоит весь русский дух?
Как
бы то ни было, когда он простился
с ним на седьмой день, пред отъездом его в Москву, и получил благодарность, он был счастлив,
что избавился от
этого неловкого положения и неприятного зеркала. Он простился
с ним на станции, возвращаясь
с медвежьей охоты, где всю ночь у них было представление русского молодечества.
И, несмотря на то, он чувствовал,
что тогда, когда любовь его была сильнее, он мог, если
бы сильно захотел
этого, вырвать
эту любовь из своего сердца, но теперь, когда, как в
эту минуту, ему казалось,
что он не чувствовал любви к ней, он знал,
что связь его
с ней не может быть разорвана.
Я
бы не позволил себе так выразиться, говоря
с человеком неразвитым, — сказал адвокат, — но полагаю,
что для нас
это понятно.
— Ну как не грех не прислать сказать! Давно ли? А я вчера был у Дюссо и вижу на доске «Каренин», а мне и в голову не пришло,
что это ты! — говорил Степан Аркадьич, всовываясь
с головой в окно кареты. А то я
бы зашел. Как я рад тебя видеть! — говорил он, похлопывая ногу об ногу, чтобы отряхнуть
с них снег. — Как не грех не дать знать! — повторил он.
—
Это ужасно! — сказал Степан Аркадьич, тяжело вздохнув. — Я
бы одно сделал, Алексей Александрович. Умоляю тебя, сделай
это! — сказал он. — Дело еще не начато, как я понял. Прежде
чем ты начнешь дело, повидайся
с моею женой, поговори
с ней. Она любит Анну как сестру, любит тебя, и она удивительная женщина. Ради Бога поговори
с ней! Сделай мне
эту дружбу, я умоляю тебя!
— Если
бы не было
этого преимущества анти-нигилистического влияния на стороне классических наук, мы
бы больше подумали, взвесили
бы доводы обеих сторон, —
с тонкою улыбкой говорил Сергей Иванович, — мы
бы дали простор тому и другому направлению. Но теперь мы знаем,
что в
этих пилюлях классического образования лежит целебная сила антинигилизма, и мы смело предлагаем их нашим пациентам… А
что как нет и целебной силы? — заключил он, высыпая аттическую соль.
— Если хорошенько разобрать историю
этой девушки, то вы найдете,
что эта девушка бросила семью, или свою, или сестрину, где
бы она могла иметь женское дело, — неожиданно вступая в разговор, сказала
с раздражительностью Дарья Александровна, вероятно догадываясь, какую девушку имел в виду Степан Аркадьич.
—
Это было рано-рано утром. Вы, верно, только проснулись. Maman ваша спала в своем уголке. Чудное утро было. Я иду и думаю: кто
это четверней в карете? Славная четверка
с бубенчиками, и на мгновенье вы мелькнули, и вижу я в окно — вы сидите вот так и обеими руками держите завязки чепчика и о чем-то ужасно задумались, — говорил он улыбаясь. — Как
бы я желал знать, о
чем вы тогда думали. О важном?
— Нет, я не курю, — спокойно отвечал Алексей Александрович и, как
бы умышленно желая показать,
что он не боится
этого разговора, обратился
с холодною улыбкой к Песцову.
— Ах, какой вздор! — продолжала Анна, не видя мужа. — Да дайте мне ее, девочку, дайте! Он еще не приехал. Вы оттого говорите,
что не простит,
что вы не знаете его. Никто не знал. Одна я, и то мне тяжело стало. Его глаза, надо знать, у Сережи точно такие же, и я их видеть не могу от
этого. Дали ли Сереже обедать? Ведь я знаю, все забудут. Он
бы не забыл. Надо Сережу перевести в угольную и Mariette попросить
с ним лечь.
Алексей Александрович
с испуганным и виноватым выражением остановился и хотел незаметно уйти назад. Но, раздумав,
что это было
бы недостойно, он опять повернулся и, кашлянув, пошел к спальне. Голоса замолкли, и он вошел.
Он сказал
это, по привычке
с достоинством приподняв брови, и тотчас же подумал,
что, какие
бы ни были слова, достоинства не могло быть в его положении. И
это он увидал по сдержанной, злой и насмешливой улыбке,
с которой Бетси взглянула на него после его фразы.
Он считал,
что для Анны было
бы лучше прервать сношения
с Вронским, но, если они все находят,
что это невозможно, он готов был даже вновь допустить
эти сношения, только
бы не срамить детей, не лишаться их и не изменить своего положения.
И Степан Аркадьич улыбнулся. Никто
бы на месте Степана Аркадьича, имея дело
с таким отчаянием, не позволил себе улыбнуться (улыбка показалась
бы грубой), но в его улыбке было так много доброты и почти женской нежности,
что улыбка его не оскорбляла, а смягчала и успокоивала. Его тихие успокоительные речи и улыбки действовали смягчающе успокоительно, как миндальное масло. И Анна скоро почувствовала
это.
Он знал,
что это было
бы мщение
с его стороны, а он не хотел
этого.
Княгиня Щербацкая находила,
что сделать свадьбу до поста, до которого оставалось пять недель, было невозможно, так как половина приданого не могла поспеть к
этому времени; но она не могла не согласиться
с Левиным,
что после поста было
бы уже и слишком поздно, так как старая родная тетка князя Щербацкого была очень больна и могла скоро умереть, и тогда траур задержал
бы еще свадьбу.
Во время службы он то слушал молитвы, стараясь приписывать им значение такое, которое
бы не расходилось
с его взглядами, то, чувствуя,
что он не может понимать и должен осуждать их, старался не слушать их, а занимался своими мыслями, наблюдениями и воспоминаниями, которые
с чрезвычайною живостью во время
этого праздного стояния в церкви бродили в его голове.
Вронский в
эти три месяца, которые он провел
с Анной за границей, сходясь
с новыми людьми, всегда задавал себе вопрос о том, как
это новое лицо посмотрит на его отношения к Анне, и большею частью встречал в мужчинах какое должно понимание. Но если б его спросили и спросили тех, которые понимали «как должно», в
чем состояло
это понимание, и он и они были
бы в большом затруднении.
Вронский сейчас же догадался,
что Голенищев был один из таких, и потому вдвойне был рад ему. Действительно, Голенищев держал себя
с Карениной, когда был введен к ней, так, как только Вронский мог желать
этого. Он, очевидно, без малейшего усилия избегал всех разговоров, которые могли
бы повести к неловкости.
И мало того: лет двадцать тому назад он нашел
бы в
этой литературе признаки борьбы
с авторитетами,
с вековыми воззрениями, он
бы из
этой борьбы понял,
что было что-то другое; но теперь он прямо попадает на такую, в которой даже не удостоивают спором старинные воззрения, а прямо говорят: ничего нет, évolution, подбор, борьба за существование, — и всё.
Портрет Анны, одно и то же и писанное
с натуры им и Михайловым, должно
бы было показать Вронскому разницу, которая была между ним и Михайловым; но он не видал ее. Он только после Михайлова перестал писать свой портрет Анны, решив,
что это теперь было излишне. Картину же свою из средневековой жизни он продолжал. И он сам, и Голенищев, и в особенности Анна находили,
что она была очень хороша, потому
что была гораздо более похожа на знаменитые картины,
чем картина Михайлова.
Ему казалось,
что при нормальном развитии богатства в государстве все
эти явления наступают, только когда на земледелие положен уже значительный труд, когда оно стало в правильные, по крайней мере, в определенные условия;
что богатство страны должно расти равномерно и в особенности так, чтобы другие отрасли богатства не опережали земледелия;
что сообразно
с известным состоянием земледелия должны быть соответствующие ему и пути сообщения, и
что при нашем неправильном пользовании землей железные дороги, вызванные не экономическою, но политическою необходимостью, были преждевременны и, вместо содействия земледелию, которого ожидали от них, опередив земледелие и вызвав развитие промышленности и кредита, остановили его, и
что потому, так же как одностороннее и преждевременное развитие органа в животном помешало
бы его общему развитию, так для общего развития богатства в России кредит, пути сообщения, усиление фабричной деятельности, несомненно необходимые в Европе, где они своевременны, у нас только сделали вред, отстранив главный очередной вопрос устройства земледелия.
— Мне гораздо уж лучше, — сказал он. — Вот
с вами я
бы давно выздоровел. Как хорошо! — Он взял ее руку и потянул ее к своим губам, но, как
бы боясь,
что это ей неприятно будет, раздумал, выпустил и только погладил ее. Кити взяла
эту руку обеими руками и пожала ее.
Обе несомненно знали,
что такое была жизнь и
что такое была смерть, и хотя никак не могли ответить и не поняли
бы даже тех вопросов, которые представлялись Левину, обе не сомневались в значении
этого явления и совершенно одинаково, не только между собой, но разделяя
этот взгляд
с миллионами людей, смотрели на
это.
Он не мог теперь никак примирить свое недавнее прощение, свое умиление, свою любовь к больной жене и чужому ребенку
с тем,
что теперь было, то есть
с тем,
что, как
бы в награду зa всё
это, он теперь очутился один, опозоренный, осмеянный, никому не нужный и всеми презираемый.
Правда,
что легкость и ошибочность
этого представления о своей вере смутно чувствовалась Алексею Александровичу, и он знал,
что когда он, вовсе не думая о том,
что его прощение есть действие высшей силы, отдался
этому непосредственному чувству, он испытал больше счастья,
чем когда он, как теперь, каждую минуту думал,
что в его душе живет Христос и
что, подписывая бумаги, он исполняет Его волю; но для Алексея Александровича было необходимо так думать, ему было так необходимо в его унижении иметь ту, хотя
бы и выдуманную, высоту,
с которой он, презираемый всеми, мог
бы презирать других,
что он держался, как за спасение, за свое мнимое спасение.