Неточные совпадения
— Из Москвы, из Хвалыни, из Казани пишут про епископа,
что как есть совсем правильный, — молвил Патап Максимыч. — Все мои покупатели ему последуют. Не ссориться
с ними из-за таких пустяков… Как они, так и мы. А
что есть у иных сумнение, так
это правда, точно есть. И в Городце не хотят Матвея в часовню пускать, зазорен, дескать, за деньги
что хочешь сделает. Про епископа Софрония тоже толкуют… Кто их разберет?.. Ну их к Богу — чайку
бы поскорей.
— Я решил, чтобы как покойник Савельич был у нас, таким был
бы и Алексей, — продолжал Патап Максимыч. — Будет в семье как свой человек, и обедать
с нами и все… Без того по нашим делам невозможно… Слушаться не станут работники, бояться не будут, коль приказчика к себе не приблизишь.
Это они чувствуют… Матренушка! — крикнул он, маленько подумав, работницу,
что возилась около посуды в большой горенке.
— Оно, конечно, все едино, да уж такие у нас порядки, — говорил дядя Онуфрий. — Супротив наших порядков идти нельзя, потому
что артель ими держится. Я
бы сам
с великой радостью заместо мальца поехал, да и всякий за него поехал, таково он нужен нам; только
этому быть не можно, потому
что жребий ему достался.
— Нашему брату
этого нельзя, — молвил Патап Максимыч. — Живем в миру, со всяким народом дела бывают у нас; не токма
с церковниками —
с татарами иной раз хороводимся… И то мне думается,
что хороший человек завсегда хорош, в какую
бы веру он ни веровал… Ведь Господь повелел каждого человека возлюбить.
— Искушение
с вами, девицы, беда, да и только, — бранилась она. —
Эти ваши беседы,
эти ваши супрядки — просто Господне наказание.
Чем бы из Пролога
что почитать аль песню духовную спеть, у вас на уме только смешки да баловство. Этакие вы непутные, этакие бесстыжие!.. Погоди, погоди вот, придет матушка, все ей доложу, все доложу, бесстыдницы вы этакие!.. Слышь, говорю, замолчите!.. Оглохли,
что ль? — крикнула она наконец, топнув ногой.
— Из окольных, — ответила Манефа. — Нанимал в токари, да ровно он обошел его: недели, говорю, не жил — в приказчики. Парень умный, смиренный и грамотник, да все-таки разве можно человека узнать, когда у него губы еще не обросли? Двадцать лет
с чем-нибудь… Надо
бы, надо
бы постарше… Да
что с нашим Патапом Максимычем поделаешь, сами знаете, каков. Нравный человек —
чего захочет, вынь да положь, никто перечить не смей. Вот хоть
бы насчет
этого Алексея…
— Не клад, а песок золотой в земле рассыпан лежит, — шептал Алексей. — Мне показывали… Стуколов
этот показывал,
что с Патапом Максимычем поехал… За тем они в Ветлугу поехали… Не проговорись только, Христа ради, не погуби… Вот и думаю я — не пойти ли мне на Ветлугу… Накопавши золота, пришел
бы я к Патапу Максимычу свататься…
— Знаю,
что сидел, — молвил Патап Максимыч. —
Это бы не беда: оправдался, значит, оправился — и дело
с концом. А тут на поверку дело-то другое вышло: они, проходимцы, тем золотом в беду нас впутать хотели… Да.
—
Что это с вами, сударыня? — сказала она. — Больно, видно, неможется — личико-то так и горит… Легли
бы в самом деле.
— Полноте, Патап Максимыч!.. Ведь мы
с вами не первый день знакомы. Не знаю разве, как у вас дела идут?.. — говорила Марья Гавриловна. — Вот познакомилась я
с этим Сергеем Андреичем. Он прямо говорит,
что без вас
бы ему непременно пропасть, а как вы его поучили, так дела у него как не надо лучше пошли…
— На
этот счет и велено мне
с вами переговорить, — молвила Фленушка. — Дело общее, всем
бы надо вместе обсудить его, как и
что делать.
Покои двухсаженной вышины, оклеенные пестрыми, хоть и сильно загрязненными обоями, бронзовые люстры
с подвесными хрусталями, зеркала хоть и тускловатые, но возвышавшиеся чуть не до потолка, триповые, хоть и закопченные занавеси на окнах, золоченые карнизы, расписной потолок — все
это непривычному Алексею казалось такою роскошью, таким богатством,
что в его голове тотчас же сверкнула мысль: «Эх, поладить
бы мне тогда
с покойницей Настей, повести
бы дело не как у нас
с нею сталось, в таких
бы точно хоромах я жил…» Все дивом казалось Алексею: и огромный буфетный шкап у входа, со множеством полок, уставленных бутылками и хрустальными графинами
с разноцветными водками, и блестящие медные тазы по сажени в поперечнике, наполненные кусками льду и трепетавшими еще стерлядями, и множество столиков, покрытых грязноватыми и вечно мокрыми салфетками, вкруг которых чинно восседали за чаем степенные «гости», одетые наполовину в сюртуки, наполовину в разные сибирки, кафтанчики, чупаны и поддевки.
Сам
бы, пожалуй, к хорошему месту тотчас же тебя и пристроил, потому
что вижу — голова ты
с мозгом, никакое дело из рук у тебя не валится,
это я от самого Патапа Максимыча не один раз слыхал, — только сам посуди, умная голова, могу ли я для тебя
это сделать, коли у вас что-нибудь вышло
с Патапом Максимычем?
—
С Богом. Увидишь Патапа Максимыча, поклонись ему да молви про Гришку Филиппова — не больно
бы ему доверялся. Сергей Андреич, мол, говорит,
что это плут преестественный.
Правду сказать, он не то чтоб настоящим ходоком от миру был, чтоб нарочно в город посылали его
с жалобой, на
это он ни за
что бы в свете не пошел.
— Знаю, парень, знаю… Патап Максимыч все до тонкости мне рассказывал, — молвил Михайло Васильич. — А ты умно тогда сделал,
что оглобли-то поворотил. Не ровен час, голубчик, попал
бы в скит, и тебе
бы тогда, пожалуй, да и нам
с тобой на калачи досталось… Ты смотри про
это дело никому не сказывай… Покаместь суд не кончился, нишкни да помалкивай.
— Как перед Богом, матушка, — ответил он. —
Что мне? Из-за
чего мне клепать на них?.. Мне
бы хвалить да защищать их надо; так и делаю везде, а
с вами, матушка, я по всей откровенности — душа моя перед вами, как перед Богом, раскрыта. Потому вижу я в вас великую по вере ревность и многие добродетели… Мало теперь, матушка, людей,
с кем
бы и потужить-то было об
этом,
с кем
бы и поскорбеть о падении благочестия… Вы уж простите меня Христа ради,
что я разговорами своими, кажись, вас припечалил.
—
Что сказать су́против
этого?..
Что сказать… — как
бы нехотя молвила игуменья и, холодно простившись
с Марьей Гавриловной, медленными шагами направилась к своей келье.
— Да вот
что еще, Алексей Трифоныч. Вам
бы и речь-то маленько поизменить, чтоб от вас деревней-то не больно припахивало, —
с добродушной улыбкой сказал маклер. — А то вот вы все на ó говорите — праздному человеку аль какому гулящему
это и на руку… Тотчас зачнут судачить да пересмеивать… Вам
бы модных словец поучить, чтоб разговаривать политичнее.
— Нечего раздумывать, не о
чем кручиниться, — весело молвил Чапурин. — Говорил я тебе, желаючи добра, советовал: плюнь на
эти пу́стошные дела, развяжись
с архиереями да
с келейницами… Какого проку нашел в них?..
С твоим ли разумом,
с твоим ли уменьем валандаться в
этих делах?.. Эх, зажили
бы мы
с тобой!.. Ты еще не знаешь,
что на ум мне пришло!..
— Я
бы, пожалуй, не прочь хоть сейчас отселе, — сказал он Чапурину. —
Чего еще ждать?.. Матушка Манефа не хотела вечор меня поддержать. Ну и Бог
с ней!.. А после
этого здесь делать мне нечего.
— Король-девка! — вскликнула Дарья Никитишна. — Только знаешь,
что скажу я тебе нá
это, Дунюшка? Живучи
с такою женой, муж-то не вытерпел
бы, не гудок, а плеть в руки взял
бы — запела б песню другим голосом, как раз-другой обошел
бы он тебя дубовым корешком.
— Как знаешь, держать тебя не властна́, — сказала Манефа. — А лучше б тебе
это время у нас прожить. По крайности меня-то дождись, пока ворочусь из Шарпана. Там все будут, и Оленевские и других скитов, расскажут,
что у них деется.
С этими вестями и поехал
бы в Москву.
— И впрямь, Фленушка, — сказала Манефа. — Хоть ничего худого от того случиться не может, а насчет братца, подлинно,
что это ему не гораздо покажется… Жалует он Василья Борисыча, однако ж на
это надеяться нечего… Как же
бы нам
это уладить?.. День-то пускай
бы он и
с вами сидел, ночевать-то куда
бы?.. Разве в Таифину келью али в домик Марьи Гавриловны.
— Пятьдесят
бы надо накинуть… Как хотите, а надо накинуть, — отвечал Сушило. — Если б не Патапке насолить, чести поверьте, ни за какие
бы миллионы… Я так полагаю,
что и двести целковых не грешно за такое браковенчание получить… Сами посудите, ответственность… А он хоть и мужик, да силен, прах его побери!..
С губернатором даже знается, со всякими властями!..
Это вы поймите!.. Поймите, на
что иду!.. Не грех и триста целковеньких дать…
«Ах ты Господи, Господи! — думал московский посол, стоя у окна и глядя на безлюдную улицу пустынного городка. — Вот до
чего довели!.. Им хорошо!.. Заварили кашу, да и в сторону… Хоть
бы эту шальную Фленушку взять, либо Самоквасова
с Семеном Петровичем… Им
бы только потешиться… А тут вот и вывертывайся, как знаешь…
С хозяином посоветуюсь; человек он, кажется, не глупый, опять же ум хорошо, а два лучше того…»
Неточные совпадения
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и в то же время говорит про себя.)А вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит
с ног. Только
бы мне узнать,
что он такое и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в
это время дверь обрывается и подслушивавший
с другой стороны Бобчинский летит вместе
с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Городничий (
с неудовольствием).А, не до слов теперь! Знаете ли,
что тот самый чиновник, которому вы жаловались, теперь женится на моей дочери?
Что? а?
что теперь скажете? Теперь я вас… у!.. обманываете народ… Сделаешь подряд
с казною, на сто тысяч надуешь ее, поставивши гнилого сукна, да потом пожертвуешь двадцать аршин, да и давай тебе еще награду за
это? Да если б знали, так
бы тебе… И брюхо сует вперед: он купец; его не тронь. «Мы, говорит, и дворянам не уступим». Да дворянин… ах ты, рожа!
Помещик так растрогался, //
Что правый глаз заплаканный // Ему платочком вытерла // Сноха
с косой распущенной // И чмокнула старинушку // В здоровый
этот глаз. // «Вот! — молвил он торжественно // Сынам своим наследникам // И молодым снохам. — // Желал
бы я, чтоб видели // Шуты, врали столичные, //
Что обзывают дикими // Крепостниками нас, // Чтоб видели, чтоб слышали…»
Эх! эх! придет ли времечко, // Когда (приди, желанное!..) // Дадут понять крестьянину, //
Что розь портрет портретику, //
Что книга книге розь? // Когда мужик не Блюхера // И не милорда глупого — // Белинского и Гоголя //
С базара понесет? // Ой люди, люди русские! // Крестьяне православные! // Слыхали ли когда-нибудь // Вы
эти имена? // То имена великие, // Носили их, прославили // Заступники народные! // Вот вам
бы их портретики // Повесить в ваших горенках, // Их книги прочитать…
Всечасное употребление
этого слова так нас
с ним ознакомило,
что, выговоря его, человек ничего уже не мыслит, ничего не чувствует, когда, если б люди понимали его важность, никто не мог
бы вымолвить его без душевного почтения.
