Неточные совпадения
Мне очень досадно,
что я не в Михайловском театре. Деверия должна нынче канканировать. В прошлую субботу я так хохотала. Старик Верне пресмешно был одет в солдатский мундир и красные панталоны. В пятой фигуре он выделывал соло… Недавно я видела Лелеву: давали"Десять невест". После французов
это — детские танцы. Мне
бы хотелось увидать настоящий, канкан. А где его увидишь? Поехать на пикник… Или попасть к Огюсту, когда приедут мужчины
с француженками?
Этот маленький скандалик мог
бы ведь и со мной случиться. Кто мне сказал,
что я застрахована от связи
с каким-нибудь Кучкиным? Одна только разница и есть,
что я вдова и не надувала
бы мужа.
Но
эта мягкость, в сущности, смутила меня еще более. Мне делалось все больше и больше совестно,
что вот есть же у нас порядочные люди, хоть и сочинители; а мы их не знаем. Да
это бы еще не беда. Мы совсем не можем поддерживать
с ними серьезного разговора.
Этот Домбрович был очень мил, не подавляя меня своим превосходством; но ведь так каждый раз нельзя же. Унизительно, когда
с вами обходятся, как
с девочкою, и говорят только о том,
что прилично вашему возрасту.
Я таки настояла, чтобы она меня приняла, а потом и сама не рада была. Сколько
эта женщина выстрадала! Я в первый раз видела, чтоб можно было так любить своего мужа. И кто же
этот муж? Олицетворенная солдатчина,"бурбон", как называл таких военных мой Николай, прыщавый, грязный,
с рыжими бакенбардами, глупый, пошлый до крайности. Ну, такой человек,
что я
бы прикоснуться к себе не дала.
Что это за человек? Дурной или хороший? Умен удивительно. Il a le don d'asseoir vos idées [У него дар обосновывать ваши собственные мысли (фр.).]. Поговоривши
с ним, как-то успокоиваешься и миришься
с жизнью. У меня даже голова прошла, и я вспомнила все его умные слова. Я
бы никогда не сумела сказать по-русски того,
что я записала.
Сестра Елены вытаращила глаза, начала произносить какую-то молитву на французском языке. Все поникли головами. Эффект был самый глупый. Им
бы уж лучше взять себе какого-нибудь аббата, чтоб он им католические проповеди читал… Какая аффектация! Боже ты милосердный!.. Все как-то в нос и
с воздыханиями. Я сначала подумала,
что это нарочно.
Мы вернулись к столу. Постные физии наводили друг на друга ужасное уныние. Сначала блаженная читала чьи-то письма от разных барынь. Два письма были из-за границы. В одном такие уж страсти рассказывались: будто англичанин какой-то вызывает по нескольку душ в раз и заставляет их между собой говорить."Когда он меня взял за руку, пишет
эта барыня, так я даже и не могу вам объяснить,
что со мной сделалось". Недурно было
бы узнать,
что это с ней сделалось такое?
Будто
бы этому генералу (я его встречала, когда я выезжала
с Николаем: он очень недавно умер) принесли подписать бумагу какую-то. Он обратил внимание, как написано слово госпиталь и раскричался:"Вы грамоте не знаете, нужно писать гопепиталь!"–"Почему же, ваше превосходительство?"–"Потому
что пишется гопвахта!"
Была я у Вениаминовых. Сначала поехала
с визитом.
Что это за женщина? Я ее совсем не понимаю. Она ведь по рождению-то из очень высоких. Все родство в таких грандёрах,
что рукой не достанешь! Сама она, во-первых, так одевается,
что ее
бы можно было принять за ключницу. Принимает в раззолоченной гостиной, как говорит Домбрович, а уж вовсе не подходит к такой обстановке.
Я вспомнила: хотела
бы знать, как Домбрович смотрит на замужество? Недурно было
бы прочесть ему весь тот вздор, который я написала, вернувшись со спиритизма. Я уж
с ним потолкую об
этом. Наверно, он смотрит по-своему… У него так много оригинальности, об
чем бы он ни говорил.
Неужели вы думаете,
что если б я сегодня не расписал вам,
что такое в сущности Вениаминова, вы сами не догадались
бы об
этом через неделю, особливо
с вашим умом?
Что бы мне такое совершить
с этим мерзавцем?..
Экая я глупая! Мне пришло под конец то,
с чего я должна была
бы начать.
Это ясно, как божий день.
— Погоди. У тебя
это было
бы слишком пресно. Одних мужчин нельзя;
с барынями выйдет глупый soirée causante…
Это вовсе не то,
что ты думаешь.
Что бы это значило? Я допытаюсь. Какой-нибудь грешок юности
с последствиями. Он холостой человек. Без
этого обойтись нельзя!
Степа не удерживал моих слез и не успокаивал меня. Он понимал прекрасно,
что эти слезы были необходимы,
что без
этого немого раскаяния я
бы не решилась ни о
чем говорить
с ним.
— Я, Марья Михайловна, пред вами лгать не хочу, — заговорила Ариша
с большим достоинством. — Я точно люблю одного человека, и он меня любит. В нашем звании, Марья Михайловна, тоже есть честность. Я ему доверилась и знаю,
что он беспременно на мне женится, да и сейчас
бы женился, только слово я скажи. Он сколько раз просил меня об
этом…
— Вовсе нет. Я говорю
с тобой немножко полегче,
чем бы я говорил, если б ты была совсем здорова. Но я и не думаю подслащивать твоих нравственных страданий. К
чему? Изменить то,
что ты чувствуешь теперь, я не могу и не желаю. Но помочь тебе иначе смотреть на свое окаянство,
это другое дело. Крайности самопрезрения и разных других ужасов происходят всегда от ложной мысли, а не от ложного чувства.
— Именно. Ты
это чувствуешь; но чувствуешь случайно. И я уверен,
что до сих пор, если ты когда-нибудь сама
с собой и сознавала
это, то никогда не в состоянии была взять какую-нибудь подробность, подумать хорошенько о человеке или об обязанности, об идее,
что ли, о
чем бы то ни было,
с целью допытаться:"держишься ли ты за что-нибудь или нет".
Глубокой веры; вот
чего!
Что, в самом деле, значит наша личная способность, охота, воля, когда у нас нет никакой подкладки, никакой основы, как говорит Степа?
С тех пор, как около меня Степа и Лизавета Петровна, я ежесекундно чувствую горячую потребность схватиться за такую основу, которая
бы зависела от меня лично. Без
этого никакая доброта, никакое раскаяние, никакие слезы не возродят меня.
Если б я не знала,
что это за дом, как
бы я ее определила
с моей обыкновенной, светской сноровкой?
Что было сказать на
это? Лизавета Петровна нашлась
бы в другую минуту. Но тут настроение камеры так болезненно на нее подействовало,
что она расплакалась, упала на кровать, и я должна была потом вместе
с одной из надзирательниц снести ее вниз на руках.
Но сживись ты
с этим миром, ходи ты каждый понедельник и каждый четверг на студенческий бал Бюлье, изучи
этих гризеток в кафе, на улице, у них на квартире, в полиции и в Saint-Lazare, — и ты, конечно, придешь к полнейшему убеждению,
что все они сохраняют каждая свой особенный тип, какой
бы они имели, если б остались увриерками или замужними женщинами.
Сколько раз говорил я себе:"перемените обстановку Бюлье, представьте себе,
что это обыкновенный светский салон, и каждая оригинальная девочка нашла
бы себе место: сухая и сморщенная Nanna была
бы нервная и капризная барынька, берущая эксцентричностью туалетов, Esther — еврейка, вышедшая из цветочного промысла, была
бы крикливая, задорная чиновница, всегда скромно одетая, Amélie превратилась
бы в девицу
с английскими вкусами, толстая Berthe считалась
бы cune gaillarde du faubourg Saint-Germain", хвастливая и более всех развращенная Henriette была
бы одна из тех светских женщин, у которых под сладкой улыбкой сидят все семь смертных грехов.
Я напишу ей все
с самой резкой откровенностью и безвозвратным тоном. Она поймет меня и оставит в покое. Наш приют я предоставляю ей совсем. Материальной помощи я не могу не оказывать ему до того времени, по крайней мере, пока не узнаю,
что он не дал никаких результатов.
Это, может быть, уступка; но поступить иначе было
бы уже чересчур радикально. Я ведь опять и над собой буду делать опыты. Могу ли я, стало быть, предсказывать что-нибудь наверно?
— Нет, не то, Маша. Ну предположи, ты была
бы моей женой. Сколько у тебя разных прелестей, сколько у тебя прекрасных задатков. Таких женщин мало, об
этом что и толковать. Но все-таки я был
бы для тебя плохой муж. Я остался
бы с тобою тем,
что ты видишь теперь: был
бы очень добр, внимателен, помогал
бы тебе во всем, входил
бы в мельчайшие твои интересы…
— Дурак ты, Степа, и больше ничего. И все
это ты врешь. Если б я захотела, я
бы тебя непременно влюбила в себя. Ты
что думаешь: одни только, как вы изволите выражаться, интеллигентные качества привлекают вашего брата? Как
бы не так! Вот ты учишься, учишься, а потом и втюрился в какую-нибудь дуру, немецкую кухарку или другую простую женщину. Да, мой друг. А кто в деревне засядет: какой
бы умный человек ни был, а кончит тем,
что свяжется
с крестьянской бабой и сочетается
с ней законным браком.
Степа нисколько не виноват,
что тут случился; но он меня ужасно стеснял. Я
бы хотела провести целый день
с ним,
с глазу на глаз, видеть его по-домашнему, поговорить попросту, не так, как тут в гостиной. Такого человека, как он, надо видеть по-домашнему, т. е. сблизиться
с ним. Он рассуждений не любит и в качестве гостя никогда не выскажется.
Это не то
что милейший мой Степан Николаич. Такие люди в мелочах говорят крупные вещи.
Неточные совпадения
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и в то же время говорит про себя.)А вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит
с ног. Только
бы мне узнать,
что он такое и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в
это время дверь обрывается и подслушивавший
с другой стороны Бобчинский летит вместе
с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Городничий (
с неудовольствием).А, не до слов теперь! Знаете ли,
что тот самый чиновник, которому вы жаловались, теперь женится на моей дочери?
Что? а?
что теперь скажете? Теперь я вас… у!.. обманываете народ… Сделаешь подряд
с казною, на сто тысяч надуешь ее, поставивши гнилого сукна, да потом пожертвуешь двадцать аршин, да и давай тебе еще награду за
это? Да если б знали, так
бы тебе… И брюхо сует вперед: он купец; его не тронь. «Мы, говорит, и дворянам не уступим». Да дворянин… ах ты, рожа!
Помещик так растрогался, //
Что правый глаз заплаканный // Ему платочком вытерла // Сноха
с косой распущенной // И чмокнула старинушку // В здоровый
этот глаз. // «Вот! — молвил он торжественно // Сынам своим наследникам // И молодым снохам. — // Желал
бы я, чтоб видели // Шуты, врали столичные, //
Что обзывают дикими // Крепостниками нас, // Чтоб видели, чтоб слышали…»
Эх! эх! придет ли времечко, // Когда (приди, желанное!..) // Дадут понять крестьянину, //
Что розь портрет портретику, //
Что книга книге розь? // Когда мужик не Блюхера // И не милорда глупого — // Белинского и Гоголя //
С базара понесет? // Ой люди, люди русские! // Крестьяне православные! // Слыхали ли когда-нибудь // Вы
эти имена? // То имена великие, // Носили их, прославили // Заступники народные! // Вот вам
бы их портретики // Повесить в ваших горенках, // Их книги прочитать…
Всечасное употребление
этого слова так нас
с ним ознакомило,
что, выговоря его, человек ничего уже не мыслит, ничего не чувствует, когда, если б люди понимали его важность, никто не мог
бы вымолвить его без душевного почтения.
