Неточные совпадения
Садись, дядя Митяй!» Сухощавый и длинный дядя Митяй
с рыжей бородой взобрался на коренного коня и сделался похожим на деревенскую
колокольню, или, лучше, на крючок, которым достают воду в колодцах.
И опять по обеим сторонам столбового пути пошли вновь писать версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, серые деревни
с самоварами, бабами и бойким бородатым хозяином, бегущим из постоялого двора
с овсом в руке, пешеход в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот верст, городишки, выстроенные живьем,
с деревянными лавчонками, мучными бочками, лаптями, калачами и прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неоглядные и по ту сторону и по другую, помещичьи рыдваны, [Рыдван — в старину: большая дорожная карета.] солдат верхом на лошади, везущий зеленый ящик
с свинцовым горохом и подписью: такой-то артиллерийской батареи, зеленые, желтые и свежеразрытые черные полосы, мелькающие по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхушки в тумане, пропадающий далече
колокольный звон, вороны как мухи и горизонт без конца…
Въезд в какой бы ни было город, хоть даже в столицу, всегда как-то бледен; сначала все серо и однообразно: тянутся бесконечные заводы да фабрики, закопченные дымом, а потом уже выглянут углы шестиэтажных домов, магазины, вывески, громадные перспективы улиц, все в
колокольнях, колоннах, статуях, башнях,
с городским блеском, шумом и громом и всем, что на диво произвела рука и мысль человека.
— Ну, да хочешь я тебе сейчас выведу, — заревел он, — что у тебя белые ресницы единственно оттого только, что в Иване Великом тридцать пять сажен [Сажень — мера длины, равная 2,134 м.
Колокольня Ивана Великого в Кремле высотой около 40 сажен, т. е. более 80 м.] высоты, и выведу ясно, точно, прогрессивно и даже
с либеральным оттенком? Берусь! Ну, хочешь пари!
Не ветры веют буйные,
Не мать-земля колышется —
Шумит, поет, ругается,
Качается, валяется,
Дерется и целуется
У праздника народ!
Крестьянам показалося,
Как вышли на пригорочек,
Что все село шатается,
Что даже церковь старую
С высокой
колокольнеюШатнуло раз-другой! —
Тут трезвому, что голому,
Неловко… Наши странники
Прошлись еще по площади
И к вечеру покинули
Бурливое село…
Городничий. И не рад, что напоил. Ну что, если хоть одна половина из того, что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце, то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь.
С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право, чем больше думаешь… черт его знает, не знаешь, что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь
колокольне, или тебя хотят повесить.
Несколько недель спустя я узнал, что Лукерья скончалась. Смерть пришла-таки за ней… и «после Петровок». Рассказывали, что в самый день кончины она все слышала
колокольный звон, хотя от Алексеевки до церкви считают пять верст
с лишком и день был будничный. Впрочем, Лукерья говорила, что звон шел не от церкви, а «сверху». Вероятно, она не посмела сказать:
с неба.
— Да ну-у? — удивился Долганов и вздохнул: — Не похоже. Такое русское лицо и — вообще… Марксист — он чистенький, лощеный и на все смотрит
с немецкой философской
колокольни, от Гегеля, который говорил: «Люди и русские», от Моммзена, возглашавшего: «Колотите славян по башкам».
Ему протянули несколько шапок, он взял две из них, положил их на голову себе близко ко лбу и, придерживая рукой, припал на колено. Пятеро мужиков, подняв
с земли небольшой колокол, накрыли им голову кузнеца так, что края легли ему на шапки и на плечи, куда баба положила свернутый передник. Кузнец закачался, отрывая колено от земли, встал и тихо, широкими шагами пошел ко входу на
колокольню, пятеро мужиков провожали его, идя попарно.
Грозно, как огромный, уродливый палец
с медным ногтем, вонзалась в темноту
колокольня Ивана Великого, основание ее плотно окружала темная масса, волнуясь, как мертвая зыбь, и казалось, что
колокольня тоже покачивается.
Две-три сотни широко раскрытых глаз были устремлены все в одном направлении — на синюю луковицу неуклюже сложенной
колокольни с пустыми ушами, сквозь которые просвечивал кусок дальнего неба.
Был слышен
колокольный звон, особенно внушительно гудел колокол собора в кремле, и вместе
с медным гулом возрастал, быстро накатываясь все ближе, другой, рычащий.
Вот в синем ухе
колокольни зашевелилось что-то бесформенное, из него вылетела шапка, потом — другая, вылетел комом свернутый передник, — люди на земле судорожно встряхнулись, завыли, заорали; мячами запрыгали мальчишки, а лысый мужичок
с седыми усами прорезал весь шум тонким визгом...
На площади становилось все тише, напряженней. Все головы поднялись вверх, глаза ожидающе смотрели в полукруглое ухо
колокольни, откуда были наклонно высунуты три толстые балки
с блоками в них и, проходя через блоки, спускались к земле веревки, привязанные к ушам колокола.
Чувствуя себя, как во сне, Самгин смотрел вдаль, где, среди голубоватых холмов снега, видны были черные бугорки изб, горел костер, освещая белую стену церкви, красные пятна окон и раскачивая золотую луковицу
колокольни. На перроне станции толпилось десятка два пассажиров, окружая троих солдат
с винтовками, тихонько спрашивая их...
И вдруг
с черного неба опрокинули огромную чашу густейшего медного звука, нелепо лопнуло что-то, как будто выстрел пушки, тишина взорвалась, во тьму влился свет, и стало видно улыбки радости, сияющие глаза, весь Кремль вспыхнул яркими огнями, торжественно и бурно поплыл над Москвой
колокольный звон, а над толпой птицами затрепетали, крестясь, тысячи рук, на паперть собора вышло золотое духовенство, человек
с горящей разноцветно головой осенил людей огненным крестом, и тысячеустый голос густо, потрясающе и убежденно — трижды сказал...
Самгин посмотрел в окно — в небе, проломленном
колокольнями церквей, пылало зарево заката и неистово метались птицы, вышивая черным по красному запутанный узор. Самгин, глядя на птиц, пытался составить из их суеты слова неоспоримых фраз. Улицу перешла Варвара под руку
с Брагиным, сзади шагал странный еврей.
Пред ним, одна за другой, мелькали, точно падая куда-то, полузабытые картины: полиция загоняет московских студентов в манеж, мужики и бабы срывают замок
с двери хлебного «магазина», вот поднимают колокол на
колокольню; криками ура встречают голубовато-серого царя тысячи обывателей Москвы, так же встречают его в Нижнем Новгороде, тысяча людей всех сословий стоит на коленях пред Зимним дворцом, поет «Боже, царя храни», кричит ура.
Он ехал берегом широкого озера, из которого вытекала речка и вдали извивалась между холмами; на одном из них над густою зеленью рощи возвышалась зеленая кровля и бельведер огромного каменного дома, на другом пятиглавая церковь и старинная
колокольня; около разбросаны были деревенские избы
с их огородами и колодезями.
Вглядывался я и заключил, что это равнодушие — родня тому спокойствию или той беспечности,
с которой другой Фаддеев, где-нибудь на берегу, по веревке,
с топором, взбирается на
колокольню и чинит шпиц или сидит
с кистью на дощечке и болтается в воздухе, на верху четырехэтажного дома, оборачиваясь, в размахах веревки, спиной то к улице, то к дому.
Тогда свершилось неслыханное дело. Аленку разом, словно пух, взнесли на верхний ярус
колокольни и бросили оттуда на раскат
с вышины более пятнадцати саженей…
Опять шарахнулись глуповцы к
колокольне, сбросили
с раската Тимошку да третьего Ивашку, потом пошли к Трубочистихе и дотла разорили ее заведение, потом шарахнулись к реке и там утопили Прошку да четвертого Ивашку.
Между тем дела в Глупове запутывались все больше и больше. Явилась третья претендентша, ревельская уроженка Амалия Карловна Штокфиш, которая основывала свои претензии единственно на том, что она два месяца жила у какого-то градоначальника в помпадуршах. Опять шарахнулись глуповцы к
колокольне, сбросили
с раската Семку и только что хотели спустить туда же пятого Ивашку, как были остановлены именитым гражданином Силой Терентьевым Пузановым.
Анархия началась
с того, что глуповцы собрались вокруг
колокольни и сбросили
с раската [Раска́т — крепостной вал или высокая насыпь
с помостом.] двух граждан: Степку да Ивашку.
С восьмидесятых годов, когда в Москве начали выходить газеты и запестрели объявлениями
колокольных заводов, Сухаревка перестала пускать небылицы, которые в те времена служили рекламой. А колоколозаводчик неукоснительно появлялся на Сухаревке и скупал «серебряный звон». За ним очень ухаживали старьевщики, так как он был не из типов, искавших «на грош пятаков».
На горах городской стороны раздался в это время звон
с пятидесяти
колоколен — обедня значит, девять часов.
Зеленая черепица на главах вполовину осы́палась, железная крыша проржавела, штукатурная облицовка облезла, карнизы, наличники, сандрики и узорочный кафельный вокруг церкви пояс обвалились, от трех крылец, на кувшинных столбах
с висячими арками, уцелело только одно, на
колокольне березка выросла.
Когда Пахом подъезжал ко Княж-Хабарову монастырю, совсем уже обутрело, а
с высокой
колокольни благовестили к поздней обедне.
Ужас и уныние шли вместе
с холерой; вечером и на рассвете по всем церквам гудел
колокольный звон, чтобы во всю ночь между звонами никто не смел выходить на улицу; на перекрестках дымились смрадные кучи навоза, покойников возили по ночам арестанты в пропитанных дегтем рубахах, по домам жгли бесщадно все оставшееся после покойников платье, лекаря ходили по домам и все опрыскивали хлором, по народу расходились толки об отравлении колодцев…
Последняя покрывала все своим непроницаемым пологом и лишь изредка нарушалась откровениями «Московских ведомостей» о целодневном звоне
с Ивановской и иных
колоколен, да зрелищем торговой казни, производимой публично через палача, на городской площади.
Еще — и разом на все лады и строи зазвонили
с пятидесяти городских
колоколен.
С раннего утра гудел торжественный звон колоколов
с пятидесяти казанских
колоколен.
Часовни, сажен по пятнадцати в длину, по шести, по семи в вышину, строились на один лад: каждая составляла огромный четырехугольный бревенчатый, не обшитый тесом дом,
с окнами в два, иногда в три ряда, под огромною крутою на два ската тесовою кровлей
с крестом вместо конька и
с обширной папертью, на которой возвышались небольшие
колокольни, давно, впрочем, стоявшие без колоколов.
Высокая, обширная паперть, вдоль северной стены крытые переходы, церковные подклеты, маленькие, высоко прорубленные окна, полусгнившая деревянная черепица на покачнувшейся главе, склонившаяся набок
колокольня с выросшей на ней рябинкой, обильно поросшая ягелем крыша — все говорит, что не первое столетие стоит свибловская церковь, но никому в голову еще не приходило хоть маленько поправить ее.
И
колокольный звон, и крестные ходы вкруг скита и по окольным полям, и свободное отправление погребения
с громогласным пением и целым строем попов во всем чину своем — все это бывало в захолустном, забившемся в дремучие леса Улангере и придавало ему блеск и славу по всему старообрядству.
И староцерковное и гражданское зодчество привлекало: одна из кремлевских церквей,
с царской вышкой в виде узкого балкончика, соборная
колокольня, «Строгановская» церковь на Нижнебазарской улице, единственный каменный дом конца XVII столетия на Почайне, где останавливался Петр Великий, все башни и самые стены кремля, его великолепное положение на холмах, как ни у одной старой крепости в Европе.
Но прежде всего надо было бы еще раз повернее узнать: получим ли мы
с моим Неофитом Калининым кандидатские баллы. Разброд в университете был полнейший. Фактически он не существовал. Отметки были у нас, несомненно, кандидатские. Диссертацию я быстро изготовил, уже переселившись
с Васильевского острова в квартиру, где опять поместился
с моими прошлогодними сожителями, в том самом квартале, где произошла студенческая манифестация, на
Колокольной, также близ Владимирской церкви, в одном из переулков Стремянной.
Я попал как раз в тот момент, когда
с высоты этой импровизированной трибуны был поставлен на referendumвопрос: идти ли всем скопом к попечителю и привести или привезти его из квартиры его (на
Колокольной) в университет, чтобы добиться от него категорических ответов на требования студентов.
Как сквозь сон теперь вспоминаю, что вдруг раздался в ушах моих густой, тяжелый
колокольный звон, и я
с наслаждением стал к нему прислушиваться.
«Деньги, — рассуждал, конечно, сам
с собою, еще на гимназической скамейке Николай Леопольдович, сила. За деньги я куплю себе все: уважение, славу, почет… Звон презренного металла это благовест на
колокольне современного храма золотого тельца», — повторял он
с восторгом где-то слышанную им фразу.
Пароход и баржа шли без всяких приключений. Наступил восьмой день плавания. Причалили к последней перед Томском станции — Нарыму. Нарым — это маленький заштатный городишко Томской губернии. Он лежит в котловине, в полуверсте от берега реки Томи.
С реки его трудно было бы и заметить, если бы
колокольни двух церквей, да деревянная полицейская каланча не обличали его существования.
Небольшие города Германии, которые попадались им на дороге и в которых они иногда для отдыха Егора Егорыча останавливались, тоже нравились Сусанне Николаевне, и одно в этом случае удивляло ее, что она очень мало слышала в этих городках, сравнительно
с нашими,
колокольного звона, тогда как, прослушав из уст Егора Егорыча еще в самые первые дни их брака его собственный перевод шиллеровского «Колокола», ожидала, что в Германии только и делают, что звонят.
Наконец, если мы всмотримся ближе в причины, обусловливающие такое явление, как сепаратизм, то легко увидим, что и тут главную роль играет неясность понятий о государстве: многие смешивают понятие о государстве
с понятием о родине и даже о родной
колокольне; другие приходят в смущение вследствие частых изменений государственных граничных рубежей.
На первом плане представлялся огромный каменный трехэтажный дом, назначенный для кадетского корпуса; за ним высился большой, окруженный колоннами, купол собора и золотой шпиль
колокольни, а там в разных местах выглядывали зеленые и красные кровли зданий, за которыми бесконечный сад сливался
с горизонтом.
Это звонили на моленье, и звонили в последний раз; Вихрову при этой мысли сделалось как-то невольно стыдно; он вышел и увидел, что со всех сторон села идут мужики в черных кафтанах и черных поярковых шляпах, а женщины тоже в каких-то черных кафтанчиках
с сборками назади и все почти повязанные черными платками
с белыми каймами; моленная оказалась вроде деревянных церквей, какие прежде строились в селах, и только
колокольни не было, а вместо ее стояла на крыше на четырех столбах вышка
с одним колоколом, в который и звонили теперь; крыша была деревянная, но дерево на ней было вырезано в виде черепицы; по карнизу тоже шла деревянная резьба; окна были
с железными решетками.
Вихров почти наизусть выучил всю эту дорогу: вот пройдет мимо гумен Воздвиженского и по ровной глинистой дороге начнет подниматься на небольшой взлобок,
с которого ненадолго бывает видно необыкновенно красивую
колокольню села Богоявления; потом путь идет под гору к небольшому мостику, от которого невдалеке растут две очень ветвистые березы; затем опять надо идти в гору.
Все переходили по недоделанному полу в комнату Мари, которая оказалась очень хорошенькой комнатой, довольно большою,
с итальянским окном, выходившим на сток двух рек; из него по обе стороны виднелись и суда, и мачты, и паруса, и плашкотный мост, и наконец противоположный берег, на склоне которого размещался монастырь, окаймленный оградою
с стоявшими при ней угловыми башнями, крытыми черепицею, далее за оградой кельи и службы, тоже крытые черепицей, и среди их церкви и
колокольни с серебряными главами и крестами.
На соборной
колокольне городка заблаговестили к поздней обедне, когда увидели, что
с горы из Воздвиженского стала спускаться запряженная шестериком коляска Александры Григорьевны.
Трапезник Павел, худой черноволосый туляк, завидев выезжавший из господского дома экипаж, ударил во вся, — он звонил отлично,
с замиравшими переходами, когда колокола чуть гудели, и громкими трелями, от которых дрожала, как живая, вся деревянная
колокольня.
— Да
с этим… на
колокольне…