Неточные совпадения
Он глубоко задумался о том: «каким же это
процессом может так произойти, что он, наконец, пред всеми ими уже без рассуждений смирится, убеждением смирится! А что ж, почему ж и нет? Конечно, так и должно
быть. Разве двадцать лет беспрерывного гнета не добьют окончательно? Вода камень точит. И зачем, зачем же жить после этого, зачем я иду теперь, когда сам знаю, что все это
будет именно так, как по книге, а не иначе!»
Он рассказал до последней черты весь
процесс убийства: разъяснил тайну заклада(деревянной дощечки с металлическою полоской), который оказался у убитой старухи в руках; рассказал подробно о том, как взял у убитой ключи, описал эти ключи, описал укладку и чем она
была наполнена; даже исчислил некоторые из отдельных предметов, лежавших в ней; разъяснил загадку об убийстве Лизаветы; рассказал о том, как приходил и стучался Кох, а за ним студент, передав все, что они между собой говорили; как он, преступник, сбежал потом с лестницы и слышал визг Миколки и Митьки; как он спрятался в пустой квартире, пришел домой, и в заключение указал камень во дворе, на Вознесенском проспекте, под воротами, под которым найдены
были вещи и кошелек.
По прежнему обхватил он левою рукой голову больного, приподнял его и начал
поить с чайной ложечки чаем, опять беспрерывно и особенно усердно подувая на ложку, как будто в этом
процессе подувания и состоял самый главный и спасительный пункт выздоровления.
Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и весь
процесс всего представления бывают при этом до того вероятны и с такими тонкими, неожиданными, но художественно соответствующими всей полноте картины подробностями, что их и не выдумать наяву этому же самому сновидцу,
будь он такой же художник, как Пушкин или Тургенев.
Барон вел
процесс, то
есть заставлял какого-то чиновника писать бумаги, читал их сквозь лорнетку, подписывал и посылал того же чиновника с ними в присутственные места, а сам связями своими в свете давал этому
процессу удовлетворительный ход. Он подавал надежду на скорое и счастливое окончание. Это прекратило злые толки, и барона привыкли видеть в доме, как родственника.
Левин видел, что так и не найдет он связи жизни этого человека с его мыслями. Очевидно, ему совершенно
было всё равно, к чему приведет его рассуждение; ему нужен
был только
процесс рассуждения. И ему неприятно
было, когда
процесс рассуждения заводил его в тупой переулок. Этого только он не любил и избегал, переводя разговор на что-нибудь приятно-веселое.
Когда доктора остались одни, домашний врач робко стал излагать свое мнение, состоящее в том, что
есть начало туберкулезного
процесса, но… и т. д. Знаменитый доктор слушал его и в середине его речи посмотрел на свои крупные золотые часы.
Когда кончилось чтение обзора, общество сошлось, и Левин встретил и Свияжского, звавшего его нынче вечером непременно в Общество сельского хозяйства, где
будет читаться знаменитый доклад, и Степана Аркадьича, который только что приехал с бегов, и еще много других знакомых, и Левин еще поговорил и послушал разные суждения о заседании, о новой пьесе и о
процессе.
— Он всё не хочет давать мне развода! Ну что же мне делать? (Он
был муж ее.) Я теперь хочу
процесс начинать. Как вы мне посоветуете? Камеровский, смотрите же за кофеем — ушел; вы видите, я занята делами! Я хочу
процесс, потому что состояние мне нужно мое. Вы понимаете ли эту глупость, что я ему будто бы неверна, с презрением сказала она, — и от этого он хочет пользоваться моим имением.
— Определить, как вы знаете, начало туберкулезного
процесса мы не можем; до появления каверн нет ничего определенного. Но подозревать мы можем. И указание
есть: дурное питание, нервное возбуждение и пр. Вопрос стоит так: при подозрении туберкулезного
процесса что нужно сделать, чтобы поддержать питание?
— Я враг поездок за границу. И изволите видеть: если
есть начало туберкулезного
процесса, чего мы знать не можем, то поездка за границу не поможет. Необходимо такое средство, которое бы поддерживало питание и не вредило.
Попытка развода могла привести только к скандальному
процессу, который
был бы находкой для врагов, для клеветы и унижения его высокого положения в свете.
Перечитывал я недавно
процесс первомартовцев, и мне показалось, что провода мины, которая должна
была взорвать поезд царя около Александровска,
были испорчены именно жалостью.
В этих словах Самгину послышалась нотка цинизма. Духовное завещание
было безукоризненно с точки зрения закона, подписали его солидные свидетели, а иск — вздорный, но все-таки у Самгина осталось от этого
процесса впечатление чего-то необычного. Недавно Марина вручила ему дарственную на ее имя запись: девица Анна Обоимова дарила ей дом в соседнем губернском городе. Передавая документ, она сказала тем ленивым тоном, который особенно нравился Самгину...
— С этим можно согласиться. Химический
процесс гниения — революционный
процесс. И так как декадентство
есть явный признак разложения буржуазии, то все эти «Скорпионы», «Весы» — и как их там? — они льют воду на нашу мельницу в конце концов.
В конце зимы он поехал в Москву, выиграл в судебной палате
процесс, довольный собою отправился обедать в гостиницу и, сидя там, вспомнил, что не прошло еще двух лет с того дня, когда он сидел в этом же зале с Лютовым и Алиной, слушая, как Шаляпин
поет «Дубинушку». И еще раз показалось невероятным, что такое множество событий и впечатлений уложилось в отрезок времени — столь ничтожный.
Только Иван Дронов требовательно и как-то излишне визгливо ставил вопросы об интеллигенции, о значении личности в
процессе истории. Знатоком этих вопросов
был человек, похожий на кормилицу; из всех друзей писателя он казался Климу наиболее глубоко обиженным.
Разыскивая мебель на Апраксином дворе и Александровском рынке, он искал адвоката, в помощники которому
было бы удобно приписаться. Он не предполагал заниматься юридической практикой, но все-таки считал нужным поставить свой корабль в кильватер более опытным плавателям в море столичной жизни. Он поручил Ивану Дронову найти адвоката с большой практикой в гражданском
процессе, дельца не очень громкого и — внепартийного.
— Я бросил на мягкое, — сердито отозвался Самгин, лег и задумался о презрении некоторых людей ко всем остальным. Например — Иноков. Что ему право, мораль и все, чем живет большинство, что внушается человеку государством, культурой? «Классовое государство ремонтирует старый дом гнилым деревом», — вдруг вспомнил он слова Степана Кутузова. Это
было неприятно вспомнить, так же как удачную фразу противника в гражданском
процессе. В коридоре все еще беседовали, бас внушительно доказывал...
На суде читаны
были письма Клавдии Звягиной,
была такая в Пензе, она скончалась года за два до этого
процесса.
Она
была очень довольна выигранным
процессом и говорила весело. Самгин нашел, что говорить о работе Столыпина веселым тоном — по меньшей мере неприлично, и спросил насмешливо...
— Из этого дела можно состряпать уголовный
процесс с политической подкладкой, и на нем можно хапнуть большие деньги. Я — за то, чтоб разворовали деньги и — успокоились. Для этого необходимо, чтоб Безбедов сознался в убийстве. Как вы думаете —
был у него мотив?
Во всем, что говорил Тагильский, чувствовалась какая-то правда, но чувствовалась и угроза
быть вовлеченным в громкий уголовный
процесс, в котором не хотелось бы участвовать даже в качестве свидетеля, а ведь могут пристегнуть и в качестве соучастника.
Они, видимо, хорошо знали технику
процесса, знали, каков
будет приговор, держались спокойно, как люди, принужденные выполнять неизбежную, скучную формальность, без которой можно бы обойтись; они отвечали на вопросы так же механически кратко и вежливо, как механически скучно допрашивали их председательствующий и обвинитель.
В общем, он
был всепоглощенно занят бесчисленными фамильными
процессами, начало которых терялось в эпохе возникновения бумажных фабрик, а конец — в смерти всех кляузников.
Очнувшись, со вздохом скажешь себе: ах, если б всегда и везде такова
была природа, так же горяча и так величаво и глубоко покойна! Если б такова
была и жизнь!.. Ведь бури, бешеные страсти не норма природы и жизни, а только переходный момент, беспорядок и зло,
процесс творчества, черная работа — для выделки спокойствия и счастия в лаборатории природы…
Происходили беспрерывные совещания по ночам; там и сям прорывались одиночные случаи нарушения дисциплины; но все это
было как-то до такой степени разрозненно, что в конце концов могло самою медленностью
процесса возбудить подозрительность даже в таком убежденном идиоте, как Угрюм-Бурчеев.
Он не
был ни технолог, ни инженер; но он
был твердой души прохвост, а это тоже своего рода сила, обладая которою можно покорить мир. Он ничего не знал ни о
процессе образования рек, ни о законах, по которому они текут вниз, а не вверх, но
был убежден, что стоит только указать: от сих мест до сих — и на протяжении отмеренного пространства наверное возникнет материк, а затем по-прежнему, и направо и налево,
будет продолжать течь река.
К тому же мое описание вышло бы отчасти и лишним, потому что в речах прокурора и защитника, когда приступили к прениям, весь ход и смысл всех данных и выслушанных показаний
были сведены как бы в одну точку с ярким и характерным освещением, а эти две замечательные речи я, по крайней мере местами, записал в полноте и передам в свое время, равно как и один чрезвычайный и совсем неожиданный эпизод
процесса, разыгравшийся внезапно еще до судебных прений и несомненно повлиявший на грозный и роковой исход его.
Федор Павлович, несчастная жертва текущего
процесса,
есть пред иными из них почти невинный младенец.
Может
быть,
процесс ненависти так обострился именно потому, что вначале, когда только что приехал к нам Иван Федорович, происходило совсем другое.
Этот ужасный
процесс… я непременно поеду, я готовлюсь, меня внесут в креслах, и притом я могу сидеть, со мной
будут люди, и вы знаете ведь, я в свидетелях.
С этого
процесса господин Ракитин в первый раз заявил себя и стал заметен; прокурор знал, что свидетель готовит в журнал статью о настоящем преступлении и потом уже в речи своей (что увидим ниже) цитовал несколько мыслей из статьи, значит, уже
был с нею знаком.
— О, это прекрасно! Мыслитель, как вы, может и даже должен относиться весьма широко ко всякому общественному явлению. Покровительством преосвященного ваша полезнейшая брошюра разошлась и доставила относительную пользу… Но я вот о чем, главное, желал бы у вас полюбопытствовать: вы только что заявили, что
были весьма близко знакомы с госпожой Светловой? (Nota bene. [Заметь особо (лат.).] Фамилия Грушеньки оказалась «Светлова». Это я узнал в первый раз только в этот день, во время хода
процесса.)
— Нет, ты фон Зон. Ваше преподобие, знаете вы, что такое фон Зон?
Процесс такой уголовный
был: его убили в блудилище — так, кажется, у вас сии места именуются, — убили и ограбили и, несмотря на его почтенные лета, вколотили в ящик, закупорили и из Петербурга в Москву отослали в багажном вагоне, за нумером. А когда заколачивали, то блудные плясавицы
пели песни и играли на гуслях, то
есть на фортоплясах. Так вот это тот самый фон Зон и
есть. Он из мертвых воскрес, так ли, фон Зон?
Было, однако, странно; их по-настоящему должны бы
были ждать и, может
быть, с некоторым даже почетом: один недавно еще тысячу рублей пожертвовал, а другой
был богатейшим помещиком и образованнейшим, так сказать, человеком, от которого все они тут отчасти зависели по поводу ловель рыбы в реке, вследствие оборота, какой мог принять
процесс.
Теперешнее же известие в газете «Слухи» озаглавлено
было: «Из Скотопригоньевска (увы, так называется наш городок, я долго скрывал его имя), к
процессу Карамазова».
В настроенности и направленности русской народной душевности
есть что-то антигностическое, берущее под подозрение
процесс знания.
Они получили от Гегеля веру в то, что в историческом
процессе есть смысл и что историческая необходимость ведет к мессианскому царству.
Много
есть тяжелого и болезненного в этом
процессе, так как нелегок переход от старой цельности через расщепление и разложение всего органического к новой, не бывшей еще жизни.
Но этот
процесс роста и развития не
есть движение в сторону, к какой-то «интернациональной Европе», которой нигде на Западе нельзя найти, это — движение вверх, движение всечеловеческое в своей национальной особенности.
Марксистская оптимистическая вера в благостность исторического
процесса есть секуляризованное переживание веры в Промысл.
Может
быть, самое большое противоречие марксизма заключается в том, что он признает телеологию, разумный характер исторического
процесса, смысл истории, который должен реализоваться в грядущем обществе.
Первоначальная органическая целостность не может
быть сохранена и перенесена в высший тип духовности, без мучительного дифференцирующего
процесса, без отпадения и секуляризации.
Машина может
быть понята, как путь духа в
процессе его освобождения от материальности.
Подмена целей жизни средствами
есть очень характерный
процесс человеческой жизни, которым многое объясняется.
Познание не
есть только интеллектуальный
процесс, в нем действуют все силы человека, волевое избрание, притяжение и отталкивание от Истины.
Во втором случае случилось настоящее чудо: в середине XIX в. впервые открылась настоящая истина об историческом
процессе, которая не
есть только «надстройка» и отражение экономики.
Есть жестокость и болезненность во всяком
процессе развития, во всяком выходе из состояния покоя и бездвижности, во всяком восхождении.
Но марксистский «пролетариат»
есть продукт мифотворческого
процесса.