Неточные совпадения
В
суде не так слепы, и… не пьяны-с, и не
поверят двум отъявленным безбожникам, возмутителям и вольнодумцам, обвиняющим меня, из личной мести, в чем сами они, по глупости своей, сознаются…
В эти несколько секунд он вперед
верил тому, что высший, справедливейший
суд будет произнесен ими, именно этими посетителями, которых он так презирал минуту тому назад.
Самгин
верил глазам Ивана Дронова и читал его бойкие фельетоны так же внимательно, как выслушивал на
суде показания свидетелей, не заинтересованных в процессе ничем иным, кроме желания подчеркнуть свой ум, свою наблюдательность.
На это отвечено, что «по трехмесячном ожидании не важность подождать семь дней; но нам необходимо иметь место на берегу, чтоб сделать поправки на
судах,
поверить хронометры и т. п. Далее, если ответ этот подвинет дело вперед, то мы останемся, в противном случае уйдем… куда нам надо».
Между тем
судно подняло американский флаг; но мы не
поверили, потому что слышали, как англичане в это время отличались под чужими флагами в разных морях.
— И ты
поверил ему! Врет он, проклятый! Когда-нибудь попаду, право, поколочу его собственными руками. О, я ему поспущу жиру! Впрочем, нужно наперед поговорить с нашим подсудком, нельзя ли
судом с него стребовать… Но не об этом теперь дело. Ну, что ж, обед был хороший?
— Пусть этим всем моим словам, что вам теперь говорил, в
суде не поверят-с, зато в публике поверят-с, и вам стыдно станет-с.
— Ну, так и я тогда же подумала! Лжет он мне, бесстыжий, вот что! И приревновал он теперь меня, чтобы потом на меня свалить. Ведь он дурак, ведь он не умеет концов хоронить, откровенный он ведь такой… Только я ж ему, я ж ему! «Ты, говорит,
веришь, что я убил», — это мне-то он говорит, мне-то, это меня-то он тем попрекнул! Бог с ним! Ну постой, плохо этой Катьке будет от меня на
суде! Я там одно такое словечко скажу… Я там уж все скажу!
Но вот умер Смердяков, повесился — ну и кто ж тебе там на
суде теперь-то одному
поверит?
— Об этом после, теперь другое. Я об Иване не говорил тебе до сих пор почти ничего. Откладывал до конца. Когда эта штука моя здесь кончится и скажут приговор, тогда тебе кое-что расскажу, все расскажу. Страшное тут дело одно… А ты будешь мне судья в этом деле. А теперь и не начинай об этом, теперь молчок. Вот ты говоришь об завтрашнем, о
суде, а
веришь ли, я ничего не знаю.
И это многознаменательное действие Адама, совершившееся как раз после
суда Божия и перед самым изгнанием из рая, показало, что согрешившая чета не поддалась отчаянию, но
верит благости Творца и приемлет свою миссию на земле.
Я твердо
верю, что
суд Божий не походит на
суд человеческий.
Я на
суде говорил то, что тебе вот сказываю, как есть, а
суд не
верит: «Тут все так говорят и глазы крестят, а всё неправда».
— То-то и есть, Марко Данилыч, — подхватил Веденеев, — что у нас не по-людски ведется:
верим мы не человеку, а клочку бумаги. Вера-то в человека иссякла; так не на совесть, а на
суд да на яму надежду возлагаем. Оттого и банкротства.
Не раз и не два миршенских ходоков из Петербурга по этапу назад выпроваживали, но миршенцы больше всякого начальства
верили подьячему да его сроднику волостному писарю, каждый раз новые деньги сбирали и новых ходоков в Петербург снаряжали. Кончилось тем, что миршенское общество обязали подписками об якимовских пустошах ни в каких
судах не хлопотать, а подьячего с писарем за писанье кляузных просьб услать в дальние города на житье. Тут миршенцы успокоились.
— Это за две-то тысячи верст пришел киселя есть… прошу покорно! племянничек сыскался! Ни в жизнь не
поверю. И именье, вишь, промотал… А коли ты промотал, так я-то чем причина? Он промотал, а я изволь с ним валандаться! Отошлю я тебя в земский
суд — там разберут, племянник ты или солдат беглый.
Вся Москва, а за ней и Петербург повторяли рассказ, которому все легко
верили, а именно, что оба крепостные взяли убийство на себя и пошли на каторгу. Но и барин был, кажется,"оставлен в подозрении"по
суду.
Социализм
верит, что старый мир разрушится, что над старым злом будет произнесен окончательный
суд, что настанет совершенное состояние на земле, царство человеческой правды, что люди будут как боги.
Я было стала ей говорить, всплакнула даже тут же на постели, — отвернулась она к стене: «Молчите, говорит, дайте мне спать!» Наутро смотрю на нее, ходит, на себя непохожа; и вот,
верьте не
верьте мне, перед
судом Божиим скажу: не в своем уме она тогда была!
— Андрей Петрович!
Веришь ли, он тогда пристал ко всем нам, как лист: что, дескать, едим, об чем мыслим? — то есть почти так. Пугал и очищал: «Если ты религиозен, то как же ты не идешь в монахи?» Почти это и требовал. Mais quelle idee! [Но что за мысль! (франц.)] Если и правильно, то не слишком ли строго? Особенно меня любил Страшным
судом пугать, меня из всех.
Отец не мог вдруг
поверить, что лукояновский судья его обманет, и сам, улыбаясь, говорил: «Хорошо, Пантелей Григорьевич, посмотрим, как решится дело в уездном
суде».
Отец рассказывал подробно о своей поездке в Лукоянов, о сделках с уездным
судом, о подаче просьбы и обещаниях судьи решить дело непременно в нашу пользу; но Пантелей Григорьич усмехался и, положа обе руки на свою высокую трость, говорил, что
верить судье не следует, что он будет мирволить тутошнему помещику и что без Правительствующего Сената не обойдется; что, когда придет время, он сочинит просьбу, и тогда понадобится ехать кому-нибудь в Москву и хлопотать там у секретаря и обер-секретаря, которых он знал еще протоколистами.
Я уже привык к чистосердечному излиянию всех моих мыслей и чувств в ее горячее материнское сердце, привык
поверять свои впечатления ее разумным
судом, привык слышать ее живые речи и находить в них необъяснимое удовольствие.
— Послушай: ведь ты мне не
веришь, нечего и спорить; изберем лучше посредника. Я даже вот что сделаю, чтоб кончить это между нами однажды навсегда: я назовусь автором этой повести и отошлю ее к моему приятелю, сотруднику журнала: посмотрим, что он скажет. Ты его знаешь и, вероятно, положишься на его
суд. Он человек опытный.
— К чему! Я вам
верю и, кроме того, расписка ваша для меня бесполезна, так как по ней я, защищавший вас по назначению от
суда, требовать с вас не буду иметь права… — отвечал адвокат и перевел разговор на обстоятельства дела.
«Для госпожи Пиколовой, — я пишу, — выгнаны четыре исправника и заменены ее родственниками; за госпожу Пиколову ратман за то, что в лавке у него не
поверили ей в долг товару, был выдержан целый месяц при полиции; за госпожу Пиколову господин Вихров за то, что он произвел следствие об ее родном брате не так, как тому желалось, предан теперь
суду».
Ну, не везло, Зоечка, ну что ж ты поделаешь. Возьмешь карту — жир, жир… Да… На
суде я заключительное слово подсудимого сказал,
веришь ли, не только интеллигентная публика, конвойные несознательные и те рыдали. Ну, отсидел я… Вижу, нечего мне больше делать в провинции. Ну, а когда у человека все потеряно, ему нужно ехать в Москву. Эх, Зойка, очерствела ты в своей квартире, оторвалась от массы.
— Нам везет! — сказал Николай, потирая руки. — Но — как я боялся за вас! Черт знает как! Знаете, Ниловна, примите мой дружеский совет — не бойтесь
суда! Чем скорее он, тем ближе свобода Павла,
поверьте! Может быть — он уйдет с дороги. А
суд — это приблизительно такая штука…
— Так, Борис Федорыч, когда ты говоришь, оно выходит гладко, а на деле не то. Опричники губят и насилуют земщину хуже татар. Нет на них никакого
суда. Вся земля от них гибнет! Ты бы сказал царю. Он бы тебе
поверил!
Вот этого-то доказательства обвинительная власть и не представляет, а потому
суд не обязан ей безусловно
верить на слово.
— А так, чтобы дело не дошло относительно его до
суда вследствие открытия настоящего виновника… Я
верю в это… Я
верю, что в земное правосудие вмешается отчасти небесное… Редки случаи, когда действительно невинный садится на скамью подсудимых…
Для того, чтобы выказать себя перед людьми, ты или хвалишь, или бранишь себя перед людьми. Если будешь хвалить, — люди не
поверят. Если будешь хулить, — они подумают о тебе еще хуже, чем ты сказал. И потому самое лучшее ничего не говорить и заботиться о
суде своей совести, а не о
суде людском.
Красавица,
поверь, что если б громы,
Средь ясного, безоблачного неба
Раскатами внезапно возгремели,
Не так бы я дивился, как дивлюсь
Словам твоим бесхитростным. Смеяться
Над девушкой покинутой, над сердцем,
Ребячески доверчивым! Ужасно!
Неслыханно, Бермята! Страшно
верить!
Приспешники, ищите по посаду
Преступника; поставьте Мизгиря
На
суд царев.
И на
суде — и этому, пожалуй, не
поверили бы даже товарищи, хорошо знавшие его холодное бесстрашие и надменность, — он думал не о смерти и не о жизни: он сосредоточенно, с глубочайшей и спокойной внимательностью, разыгрывал трудную шахматную партию.
По остановке я сразу узнал военное
судно, и когда увидал, как на корвете вашем великодушно прибавили парусов, несмотря на свежий ветер, о, тогда я понял, что мы спасены, и мы благословляли вас и плакали от счастья, не смея ему
верить…
Что значило это «не буду», так до сих пор никто и не знает. Дело разбиралось в Петербургском окружном
суде, пускали по билетам. Натали показала, что она,
веря в искусство мужа, сама предложила стрелять в нее, и Коля заявил, что стрелял наверняка, именно желая отстрелить кончик уха.
Далее вы будете свидетельствовать уж по слуху, а в практике кашинского окружного
суда установился прецедент:"не всякому слуху
верь"… кажется, я так говорю, господа?
— Я, сударь, скептик, — продолжал он, — а может быть, и киник. В
суды не
верю и решений их не признаю. Кабы я
верил, меня бы давно уж засудили, а я, как видите, жив. Но к делу. Так вы на путь благонамеренности вступили… xa-xa!
Сказано было тоже, что убийца не сознался перед
судом в своем преступлении, но что, судя по рассказам людей, знавших все подробности его истории, факты были до того ясны, что невозможно было не
верить преступлению.
— Они претензию показывают, разве вы не знаете? Им, разумеется, не удастся: кто
поверит каторжным? Станут разыскивать зачинщиков, и если мы там будем, разумеется, на нас первых свалят обвинение в бунте. Вспомните, за что мы пришли сюда. Их просто высекут, а нас под
суд. Майор нас всех ненавидит и рад погубить. Он нами сам оправдается.
— Я, Дарья Михайловна, не принимаю это на свой счет. Я знаю одно то, что я ничего не знаю, а
суда людского так просто-таки терпеть не могу. Не
верю ему.
— Взяли на службу, не
поверили, что плохо слышу! — апатично рассказывал он. — В роте сильно обижали по голове, — и фельдфебель, и отделенные. Совсем оглох. Жаловаться побоялся: и вовсе забьют. Пошел в околоток, доктор сказал: «притворяешься! Я тебя под
суд отдам!..» Я бросил в околоток ходить.
— Эй, послушай, — заговорил он. — Как у тебя глаза-то приросли к деньгам: так и впился в них, что не оттянешь ничем! Сколько не пересчитывай, этим не прибавишь! Да и на что тебе больше? Их и так столько у тебя, что до страшного
суда не проживешь, а тогда от смерти не откупишься; черти же и в долг
поверят, — по знакомству, — а не то на них настрочишь челобитную…
— Эй, послушай, — заговорил он. — Эк у тебя глаза-то приросли к деньгам; так и впился в них, что не оттянешь ничем! Сколько не пересчитывай, этим не прибавишь! Да и на что тебе больше? Их и то столько у тебя, что до Страшного
суда не проживешь, а тогда от смерти не откупишься; черти же и в долг
поверят, — по знакомству, — а не то на них настрочишь челобитную.
А через два-три дня приехало множество попов и чиновников, икону арестовали, земского с должности сменили, попа тоже настращали
судом. Тогда и я
поверил в обман, хоть и трудно было мне согласиться, что всё это только для того сделано, чтобы у баб холсты, у мужиков пятаки вытянуть.
Она была затейливо мила,
Как польская затейливая панна;
Но вместе с этим гордый вид чела
Казался ей приличен. Как Сусанна,
Она б на
суд неправедный пошла
С лицом холодным и спокойным взором;
Такая смесь не может быть укором.
В том вы должны
поверить мне в кредит,
Тем боле, что отец ее был жид,
А мать (как помню) полька из-под Праги…
И лжи тут нет, как в том, что мы — варяги.
— Что же мне делать? — спросила Илька. — Вы не
верьте, ради бога, моему отцу! Он и сам не перенесет этого оскорбления! Он показывает вид, что он хладнокровен, а в сущности…Я пойду в Будапешт или в Вену! Я найду
суд.
Предположим также, что мой противник, совершенно правый, так привык к несправедливостям судьбы, что с трудом уже
верит в возможность дождаться решения нашей тяжбы: она тянулась уже несколько десятков лет; много раз спрашивал он в
суде, когда будет доклад, и много раз ему отвечали «завтра или послезавтра», и каждый раз проходили месяцы и месяцы, годы и годы, и дело все не решалось.
Во всё то, что ему приходится говорить на
суде, он давно уже не
верит или, быть может, и
верит, но не придает этому никакой цены, — всё это давно уже известно, старо, обыкновенно…
О большой, громадной услуге я попрошу вас, гг. эксперты, и, если вы чувствуете в себе хоть немного человека, вы не откажете в ней. Надеюсь, мы достаточно поняли друг друга, настолько, чтобы не
верить друг другу. И если я попрошу вас сказать на
суде, что я человек здоровый, то менее всего
поверю вашим словам я. Для себя вы можете решать, но для меня никто не решит этого вопроса...