Неточные совпадения
Смерил отшельник страшилище:
Дуб — три обхвата кругом!
Стал на работу с молитвою,
Режет булатным
ножом...
Нет, Любаша не совсем похожа на Куликову, та всю жизнь держалась так, как будто считала себя виноватой в том, что она такова, какая есть, а не лучше. Любаше приниженность слуги для всех была совершенно чужда. Поняв это, Самгин
стал смотреть на нее, как на смешную «Ванскок», — Анну Скокову, одну из героинь романа Лескова «На
ножах»; эту книгу и «Взбаламученное море» Писемского, по их «социальной педагогике», Клим ставил рядом с «Бесами» Достоевского.
Потом
стал расставлять перед каждым маленькие тарелки, маленькие
ножи, маленькие вилки и с таким же проворством начал носить десерт: прекрупный янтарного цвета виноград и к нему большую хрустальную чашку с водой, груши, гранаты, фиги и арбузы.
Я трогал его длинным и, как бритва, острым
ножом то с той, то с другой стороны,
стал резать, и
нож ушел в глубину до половины куска.
Ермак взял с собой 50 человек и пошел очистить дорогу бухарцам. Пришел он к Иртышу-реке и не нашел бухарцев. Остановился ночевать. Ночь была темная и дождь. Только полегли спать казаки, откуда ни взялись татары, бросились на сонных, начали их бить. Вскочил Ермак,
стал биться. Ранили его
ножом в руку. Бросился он бежать к реке. Татары за ним. Он в реку. Только его и видели. И тела его не нашли, и никто не узнал, как он умер.
Твои кости
станут танцевать в гробе с веселья, когда услышат, как нечестивые звери ляхи кинут в пламя твоего сына, когда сын твой будет кричать под
ножами и окропом.
И вдруг Нехлюдов вспомнил, что точно так же он когда-то давно, когда он был еще молод и невинен, слышал здесь на реке эти звуки вальков по мокрому белью из-за равномерного шума мельницы, и точно так же весенний ветер шевелил его волосами на мокром лбу и листками на изрезанном
ножом подоконнике, и точно так же испуганно пролетела мимо уха муха, и он не то что вспомнил себя восемнадцатилетним мальчиком, каким он был тогда, но почувствовал себя таким же, с той же свежестью, чистотой и исполненным самых великих возможностей будущим и вместе с тем, как это бывает во сне, он знал, что этого уже нет, и ему
стало ужасно грустно.
Да — это
нож, ему больно. Холод от мозга до пят охватил его. Но какая рука вонзила
нож? Старуха научила? нет — Вера не такая, ее не научишь!
Стало быть, сама. Но за что, что он сделал?
«Эрмитаж»
стал давать огромные барыши — пьянство и разгул пошли вовсю. Московские «именитые» купцы и богатеи посерее шли прямо в кабинеты, где сразу распоясывались… Зернистая икра подавалась в серебряных ведрах, аршинных стерлядей на уху приносили прямо в кабинеты, где их и закалывали… И все-таки спаржу с
ножа ели и
ножом резали артишоки. Из кабинетов особенно славился красный, в котором московские прожигатели жизни ученую свинью у клоуна Таити съели…
На следующий день, 17 июня, мы расстались со стариком. Я подарил ему свой охотничий
нож, а А.И. Мерзляков — кожаную сумочку. Теперь топоры нам были уже не нужны. От зверовой фанзы вниз по реке шла тропинка. Чем дальше, тем она
становилась лучше. Наконец мы дошли до того места, где река Синь-Квандагоу сливается с Тудагоу. Эта последняя течет в широтном направлении, под острым углом к Сихотэ-Алиню. Она значительно больше Синь-Квандагоу и по справедливости могла бы присвоить себе название Вай-Фудзина.
Я
стал согревать их дыханием и в это время обронил
нож.
Настанет год — России черный год, —
Когда царей корона упадет,
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать;
И
станет глад сей бедный край терзать,
И зарево окрасит волны рек: —
В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь и поймешь,
Зачем в руке его булатный
нож.
Они были неистощимы в таких выдумках, но мастер всё сносил молча, только крякал тихонько да, прежде чем дотронуться до утюга, ножниц, щипцов или наперстка, обильно смачивал пальцы слюною. Это
стало его привычкой; даже за обедом, перед тем как взять
нож или вилку, он муслил пальцы, возбуждая смех детей. Когда ему было больно, на его большом лице являлась волна морщин и, странно скользнув по лбу, приподняв брови, пропадала где-то на голом черепе.
Поднявшийся ветер дул нам навстречу и, как
ножом, резал лицо. Когда начало смеркаться, мы были как раз на водоразделе. Здесь Дерсу остановился и
стал о чем-то совещаться со стариком тазой. Подойдя к ним, я узнал, что старик таза немного сбился с дороги. Из опасения заблудиться они решили заночевать под открытым небом.
Видит, что он ее за шею под
нож нагибает и пинками подталкивает, — те-то смеются, — и
стала кричать: «Encore un moment, monsieur le bourreau, encore un moment!» Что и означает: «Минуточку одну еще повремените, господин буро, всего одну!» И вот за эту-то минуточку ей, может, господь и простит, ибо дальше этакого мизера с человеческою душой вообразить невозможно.
— Полторы сутки ровно не спал, не ел, не пил, из комнаты ее не выходил, на коленки перед ней
становился: «Умру, говорю, не выйду, пока не простишь, а прикажешь вывести — утоплюсь; потому — что я без тебя теперь буду?» Точно сумасшедшая она была весь тот день, то плакала, то убивать меня собиралась
ножом, то ругалась надо мной.
А потом, как пришли твои письма из Царицына, Зиновий Алексеич и открылся мне, что Смолокуров, узнавши про твою доверенность, ровно с
ножом к горлу
стал к нему приставать, продай да продай тюленя́.
Сквозь щель двери столовым
ножом он прощупал внутреннюю задвижку, обстругал немного лезвием края щели и расширил ее так, что мог просунуть, наконец, туда кончик
ножа, и
стал понемногу отскребать назад задвижку. Все следили за его руками, не двигаясь, почти не дыша. Слышался только скрип металла о металл. Наконец Симеон распахнул дверь.
— Ну вас туто!
Стану я взаправду думать о писаре!.. — крикнет да захохочет, бывало, девкам в ответ Паранька Лохматая. — Да по мне, Карпушка хоть на
ноже торчи… Ишь чем попрекать меня вздумали!
Никто не
станет отрицать того, что живая кровь, струящаяся под ударом
ножа, или содрогание живых мышц во время оперирования развивают в молодом операторе смелость, находчивость и уверенность в своих действиях; но, с другой стороны, я думаю, не подлежит никакому сомнению, что такое упражнение неопытной руки в операциях на живом — негуманно и несогласно с задачами врача вообще».
Но нужно ли приводить еще ссылки в доказательство истины, что, не имея опыта, нельзя
стать опытным оператором? Где же тут выход? С точки зрения врача, можно еще примириться с этим: «все равно, ничего не поделаешь». Но когда я воображаю себя пациентом, ложащимся под
нож хирурга, делающего свою первую операцию, — я не могу удовлетвориться таким решением, я сознаю, что должен быть другой выход во что бы то ни
стало.
Однажды он смастерил простым
ножом грубое подобие скрипки и
стал пиликать в конюшне плясовые напевы, а порой передразнивал «Полонез» Огинского или «Молитву девы».
Он сказал, что деньги утащил сегодня у матери из шкатулки, подделав ключ, потому что деньги от отца все его, по закону, и что она не смеет не давать, а что вчера к нему приходил аббат Риго увещевать — вошел,
стал над ним и
стал хныкать, изображать ужас и поднимать руки к небу, «а я вынул
нож и сказал, что я его зарежу» (он выговаривал: загхэжу).
Александров осторожно промолчал о том, что он видел сквозь окно. Немного конфузясь, Миртов
стал выдергивать из шелевки крепко завязший в ней
нож и бурчал, точно извиняясь...
— Вот место замечательное, — начал он, положив перед Лизою книжку, и, указывая костяным
ножом на открытую страницу, заслонив ладонью рот, читал через Лизино плечо: «В каждой цивилизованной стране число людей, занятых убыточными производствами или ничем не занятых, составляет, конечно, пропорцию более чем в двадцать процентов сравнительно с числом хлебопашцев». Четыреста двадцать четвертая страница, — закончил он, закрывая книгу, которую Лиза тотчас же взяла у него и
стала молча перелистывать.
Осадчий, сидевший один во главе стола, приподнялся и
стал на колени. Постучав
ножом о стакан и добившись тишины, он заговорил низким грудным голосом, который сочными волнами заколебался в чистом воздухе леса...
Рано утром в графскую кухню прибежала Прасковья, отозвала в сторону брата и
стала с ним шептаться. По ее уходу Василий Антонов взял большой поварской
нож и
стал точить его на бруске. По временам он выдергивал из головы своей волос, клал на лезвие
ножа и дул на него; волос оставался цел; тогда он с новым усилием принимался точить
нож. Наконец,
нож сделался так остр, что сразу пересек волос. Тогда Василий спрятал
нож под передник и вышел из кухни.
— Как кто? Этакого слабого человека целую неделю поймя поили, а потом
стали дразнить. Господин Постен в глазах при нем почесть что в губы поцеловал Клеопатру Петровну… его и взорвало; он и кинулся с
ножом, а тут набрали какой-то сволочи чиновничишков, связали его и
стали пужать, что в острог его посадят; за неволю дал вексель, чтобы откупиться только… Так разве благородные господа делают?
И ей
стало страшно. Ей показалось, что кто-то готовится вынуть
нож из ее давнишней раны.
— Истинно вам говорю: глядишь это, глядишь, какое нынче везде озорство пошло, так инда тебя
ножом по сердцу полыснет! Совсем жить невозможно
стало. Главная причина: приспособиться никак невозможно. Ты думаешь: давай буду жить так! — бац! живи вот как! Начнешь жить по-новому — бац! живи опять по-старому! Уж на что я простой человек, а и то сколько раз говорил себе: брошу Красный Холм и уеду жить в Петербург!
Во-первых, начал
ножом ловить соус, во-вторых,
стал вытирать тарелку хлебом, быстро посылая куски в рот, и, наконец, до того рассвирепел, что на самую тарелку начал бросать любострастные взоры…
Он все глубже прятал руки, сдерживая свое волнение, но все-таки оно чувствовалось матерью и передавалось ей. Глаза у него
стали узкими, точно концы
ножей. Снова шагая по комнате, он говорил холодно и гневно...
— Мне даже тошно
стало, как взглянул я снова на эту жизнь. Вижу — не могу! Однако поборол себя, — нет, думаю, шалишь, душа! Я останусь! Я вам хлеба не достану, а кашу заварю, — я, брат, заварю ее! Несу в себе обиду за людей и на людей. Она у меня
ножом в сердце стоит и качается.
Профессор обмыл руки. Служитель быстро отпрепарировал кожу с головы, взял пилу и
стал пилить череп; голова моталась под пилой вправо и влево, пила визжала. Служитель ввел в череп долото, череп хрястнул и открыл мозг. Профессор вынул его, положил на дощечку и
стал кромсать
ножом. Я не мог оторвать глаз: здесь, в этом мелкобугристом сероватом студне с черными жилками в углублениях, — что в нем переживалось вчера на рассвете, под деревьями университетского парка?
— Вишь, атаман, — сказал он, — довольно я людей перегубил на своем веку, что и говорить! Смолоду полюбилась красная рубашка! Бывало, купец ли заартачится, баба ли запищит, хвачу
ножом в бок — и конец. Даже и теперь, коли б случилось кого отправить — рука не дрогнет! Да что тут! не тебя уверять
стать; я чай, и ты довольно народу на тот свет спровадил; не в диковинку тебе, так ли?
— Ох, князь! Горько вымолвить, страшно подумать! Не по одним наветам наушническим
стал царь проливать кровь неповинную. Вот хоть бы Басманов, новый кравчий царский, бил челом государю на князя Оболенского-Овчину в каком-то непригожем слове. Что ж сделал царь? За обедом своею рукою вонзил князю
нож в сердце!
Со страху я уронил
нож в траву, но даже искать его не
стал: мне было очень стыдно.
— Ну, так послушай же, — говорит, — теперь же
стань поскорее душе моей за спасителя; моих, — говорит, — больше сил нет так жить да мучиться, видючи его измену и надо мной надругательство. Если я еще день проживу, я и его и ее порешу, а если их пожалею, себя решу, то навек убью свою душеньку… Пожалей меня, родной мой, мой миленый брат; ударь меня раз
ножом против сердца.
—
Нож у меня из кармана достала… розняла… из ручки лезвие выправила… и в руки мне сует… А сама…
стала такое несть, что терпеть нельзя…
Сначала эти ссоры пугали меня, особенно я был испуган, когда хозяйка, схватив столовый
нож, убежала в клозет и, заперев обе двери, начала дико рычать там. На минуту в доме
стало тихо, потом хозяин уперся руками в дверь, согнулся и крикнул мне...
Дело
стало было на
ножи, но жены игроков, старые подруги, взялись все уладить и уладили...
Он быстрым движением бросил далеко от себя
нож, задул свечи и, распахнув окно в сад, свесился туда по грудь и
стал вдыхать свежий ночной воздух.
Не только печатать, а даже и дружески предупреждать
стало бесполезно, и я прекрасно это чувствую сию минуту, дописывая вам настоящие строки, но верьте мне, что я вам говорю правду, верьте… верьте хоть ради того, черт возьми, что стоя этак на
ножах друг с другом, как
стали у нас друг с другом все в России, приходится верить, что без доверия жить нельзя, что… одним словом, надоверить».
И
станет глад сей бедный край терзать,
И зарево окрасит волны рек —
В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь — и поймешь,
Зачем в руке его булатный
нож.
Дядя
стал правее, левее помещик-охотник Ираклион Корчагин, а сзади меня, должно быть, для моей безопасности, Китаев с рогатиной в руках и
ножом за поясом.
С некоторого времени его внимание
стал тревожно задевать Савка: встречая Палагу на дворе или в кухне, этот белобрысый парень вдруг останавливался, точно врастал в землю и, не двигая ни рукой, ни ногой, всем телом наклонялся к ней, точно готовясь упасть, как подрубленное дерево, а поперёк его лица медленно растекалась до ушей узкая, как разрез
ножом, улыбка, чуть-чуть открывая жадный оскал зубов.
В покров была жива, я её видел, играла она благородную женщину, и было скучно сначала, а потом страшно
стало, когда её воин, в пожарной каске из картона, за волосья схватил и, для вида, проколол
ножом.
— Савоська обнаковенно пирует, — говорил рыжий пристанский мужик в кожаных вачегах, — а ты его погляди, когда он в работе… Супротив него, кажись, ни единому сплавщику не сплыть; чистенько плавает. И народ не томит напрасной работой, а ежели слово сказал — шабаш, как
ножом отрезал. Под бойцами ни единой барки не убил… Другой и хороший сплавщик, а как к бойцу барка подходит — в ем уж духу и не
стало. Как петух, кричит-кричит, руками махает, а, глядишь, барка блина и съела о боец.
Вслед за тем он вырезал
ножом брюхо-ногу хитона, имеющую вид розовато-белого длинного тельца, и с аппетитом
стал ее жевать.
Покурив трубку, Чжан-Бао и Маха нарезали
ножами древесных веток и принялись укреплять их по бортам лодки, оставляя открытыми только нос и корму. Когда они кончили эту работу, последние отблески вечерней зари погасли совсем; воздух заметно потемнел, и на землю
стала быстро спускаться темная ночь.