Неточные совпадения
Мне памятно другое время!
В заветных иногда мечтах
Держу я счастливое стремя…
И ножку чувствую в руках;
Опять кипит воображенье,
Опять ее прикосновенье
Зажгло в увядшем сердце кровь,
Опять тоска, опять любовь!..
Но полно прославлять надменных
Болтливой лирою своей;
Они не стоят ни страстей,
Ни
песен, ими вдохновенных:
Слова и взор волшебниц сих
Обманчивы… как ножки их.
Пробираюсь вдоль забора и вдруг слышу голоса; один голос я тотчас узнал: это был повеса Азамат, сын нашего хозяина; другой говорил реже и тише. «О чем они тут толкуют? — подумал я. — Уж не о моей ли лошадке?» Вот присел я у забора и стал прислушиваться, стараясь не пропустить ни одного
слова. Иногда шум
песен и говор голосов, вылетая из сакли, заглушали любопытный для меня разговор.
Я запомнил эту
песню от
слова до
слова...
[«Хуторок» — популярная в середине XIX в.
песня Е. Климовского на
слова А. В. Кольцова (1809–1842).]
Из людской слышалось шипенье веретена да тихий, тоненький голос бабы: трудно было распознать, плачет ли она или импровизирует заунывную
песню без
слов.
«Стой! — крикнул укорительно
Какой-то попик седенький
Рассказчику. — Грешишь!
Шла борона прямехонько,
Да вдруг махнула в сторону —
На камень зуб попал!
Коли взялся рассказывать,
Так
слова не выкидывай
Из
песни: или странникам
Ты сказку говоришь?..
Я знал Ермилу Гирина...
Из
песни слово выкинуть,
Так
песня вся нарушится
Легла я, молодцы… //………………………………….
Не русские
слова,
А горе в них такое же,
Как в русской
песне, слышалось,
Без берегу, без дна.
Дело дошло наконец до того, что Евдоксия, вся красная от выпитого вина и стуча плоскими ногтями по клавишам расстроенного фортепьяно, принялась петь сиплым голосом сперва цыганские
песни, потом романс Сеймур-Шиффа «Дремлет сонная Гранада», а Ситников повязал голову шарфом и представлял замиравшего любовника при
словах...
Сумасшедший резчик был на вид угрюм и скуп на
слова; по ночам пел
песню «о прекрасной Венере» и к каждому проезжему подходил с просьбой позволить ему жениться на какой-то девке Маланье, давно уже умершей.
Пел он веселую, плясовую
песню,
слова которой, сколько я мог уловить сквозь бесконечные украшения, прибавленные согласные и восклицания, были следующие...
Глафира Исаевна брала гитару или другой инструмент, похожий на утку с длинной, уродливо прямо вытянутой шеей; отчаянно звенели струны, Клим находил эту музыку злой, как все, что делала Глафира Варавка. Иногда она вдруг начинала петь густым голосом, в нос и тоже злобно.
Слова ее
песен были странно изломаны, связь их непонятна, и от этого воющего пения в комнате становилось еще сумрачней, неуютней. Дети, забившись на диван, слушали молча и покорно, но Лидия шептала виновато...
Но
песня эта узнавалась только по ритму,
слов не было слышно сквозь крики и свист.
Алина не пела, а только расстилала густой свой голос под
слова Дуняшиной
песни, — наивные, корявенькие
слова. Раньше Самгин не считал нужным, да и не умел слушать
слова этих сомнительно «народных»
песен, но Дуняша выговаривала их с раздражающей ясностью...
Самгин понимал, что Козлов рассуждает наивно, но слушал почтительно и молча, не чувствуя желания возражать, наслаждаясь
песней,
слова которой хотя и глупы, но мелодия хороша.
Невозможно рассказать, какое действие произвела на меня эта простонародная
песня про виселицу, распеваемая людьми, обреченными виселице. Их грозные лица, стройные голоса, унылое выражение, которое придавали они
словам и без того выразительным, — все потрясло меня каким-то пиитическим [Пиитический (устар.) — поэтический.] ужасом.
П. А. Зеленый пел во всю дорогу или живую плясовую
песню, или похоронный марш на известные
слова Козлова: «Не бил барабан перед смутным полком» и т. д.
Куда спрятались жители? зачем не шевелятся они толпой на этих берегах? отчего не видно работы, возни, нет шума, гама, криков,
песен —
словом, кипения жизни или «мышьей беготни», по выражению поэта? зачем по этим широким водам не снуют взад и вперед пароходы, а тащится какая-то неуклюжая большая лодка, завешенная синими, белыми, красными тканями?
По-французски он не знал ни
слова. Пришел зять его, молодой доктор, очень любезный и разговорчивый. Он говорил по-английски и по-немецки; ему отвечали и на том и на другом языке. Он изъявил, как и все почти встречавшиеся с нами иностранцы, удивление, что русские говорят на всех языках. Эту
песню мы слышали везде. «Вы не русский, — сказали мы ему, — однако ж вот говорите же по-немецки, по-английски и по-голландски, да еще, вероятно, на каком-нибудь из здешних местных наречий».
Слушайте, слушайте!» И вместо
слов начала она петь
песню...
мед только потому, что из
песни слова не выкинешь, — шампанское осталось? да? — отлично! откупоривайте.
Православная Церковь, не менее католической прославляющая «честнейшую херувим и славнейшую без сравнения серафим» [
Слова из «
Песни Пресвятой Богородицы» (см.: Всенощное бдение. Литургия.
Да, ты прав, Боткин, — и гораздо больше Платона, — ты, поучавший некогда нас не в садах и портиках (у нас слишком холодно без крыши), а за дружеской трапезой, что человек равно может найти «пантеистическое» наслаждение, созерцая пляску волн морских и дев испанских, слушая
песни Шуберта и запах индейки с трюфлями. Внимая твоим мудрым
словам, я в первый раз оценил демократическую глубину нашего языка, приравнивающего запах к звуку.
— К кому относятся дерзкие
слова в конце
песни?
«Бесстрастие телесное имети, ступание кротко, глас умерен,
слово благочинно, пищу и питие немятежно»; а она у вас намедни за обедом кричит, шумит, даже, прости Господи, мирску
песню запела…
— Не поминай, не поминай погибельного имени!.. — оторопелым от страха голосом она закричала. — Одно ему имя — враг. Нет другого имени. Станешь его именами уста свои сквернить, душу осквернишь — не видать тогда тебе праведных, не слыхать ни «новой
песни», ни «живого
слова».
Не догадываясь, что
песня поется по заказу Петра Степаныча, Веденеев еще больше смутился при первых
словах ее. И украдкой не смеет взглянуть на Наталью Зиновьевну. А она, веселая, игривая, кивает сестре головкой и с детской простотой говорит...
Вдруг
песня оборвáлась. Перестали прыгать и все молча расселись — мужчины по одну сторону горницы, женщины по другую. Никто ни
слова, лишь тяжелые вздохи утомившихся Божьих людей были слышны. Но никто еще из них не достиг исступленного восторга.
А Илюшка пустобояровский, немного поплясав, сел среди шума и гама за красный стол, под образами. Сидит, облокотясь на стол, сам ни
слова. Не радуют его больше ни
песни, ни пляски. Подошла было к нему Лизавета Трофимовна, стала было на пляску его звать, но возлюбленный ее, угрюмый и насупленный, ни
слова не молвивши, оттолкнул ее от себя. Слезы навернулись на глазах отецкой дочери, однако ж она смолчала, перенесла обиду.
И про то ребятишки рассказывали, что слыхали они, как ночью в Фатьянке
песни поют, —
слов разобрать нельзя, а слышится голос
песен мирских.
Хоть и знали люди Божьи, что Софронушка завел известную детскую
песню, но все-таки слушали его с напряженным вниманием… Хоть и знали, что «из
песни слова не выкинешь», но
слова: «нашли пророки книгу» возбудили в них любопытство. «А что, ежели вместо зюзюки он другое запоет и возвестит какое-нибудь откровение свыше?»
— Говорят: «Сказка — складка, а
песня — быль», — усмехнулся, вслушавшись в Наташины
слова, Марко Данилыч. — Пожалуй, скоро и в самом деле сбудется, про что в
песне поется. Так али нет, Татьяна Андревна?..
И до самого расхода с посиделок все на тот же голос, все такими же
словами жалобилась и причитала завидущая на чужое добро Акулина Мироновна. А девушки пели
песню за
песней, добры молодцы подпевали им. Не один раз выносила Мироновна из подполья зелена вина, но питье было неширокое, нешибкое, в карманах у парней было пустовато, а в долг честная вдовица никому не давала.
Не слыхала Варенька
слов Дуни. Громче и громче раздавалась ее
песня в теплице под сенью длиннолистных пальм.
— Заверяю вас, сударыня, — молвила Аннушка. — Самовидцы говорили. Пляшут и мирские
песни поют, а
слов разобрать нельзя, потому что далеко. Охают, кричат, иные визжат. И что такое у них делается, никто не знает.
Отец не сидел безвыходно в кабинете, но бродил по дому, толковал со старостой, с ключницей, с поваром,
словом сказать, распоряжался; тетеньки-сестрицы сходили к вечернему чаю вниз и часов до десяти беседовали с отцом; дети резвились и бегали по зале; в девичьей затевались
песни, сначала робко, потом громче и громче; даже у ключницы Акулины лай стихал в груди.
— Не иначе, как на чердак… А кому они мешали! Ах, да что про старое вспоминать! Нынче взойдешь в девичью-то — словно в гробу девки сидят. Не токма что
песню спеть, и
слово молвить промежду себя боятся. А при покойнице матушке…
— Горьким пьяницей! — повторял князь вместе с ней последние
слова и уныло покачивал склоненной набок курчавой головой, и оба они старались окончить
песню так, чтобы едва уловимый трепет гитарных струн и голоса постепенно стихали и чтобы нельзя было заметить, когда кончился звук и когда настало молчание.
Допевали «воззвахи» [Церковные
песни (на вечерне), начинающиеся
словами псалма: «Господи, воззвах тебе».].
Письмо из Москвы пришло, писал Евграф Макарыч, что отец согласен дать ему благословенье, но наперед хочет познакомиться с Гаврилой Маркелычем и с будущей невесткой. Так как наступала Макарьевская ярмарка, Евграф Макарыч просил Залетова приехать в Нижний с Марьей Гавриловной. Тут только сказали Маше про сватовство. Ответила она обычными
словами о покорности родительской воле: за кого, дескать, прикажете, тятенька, за того и пойду, а сама резвей забегала по саду, громче и веселей запела
песни свои.
Стихли уныло-величавые звуки
песни о смертном часе, и дума хмарой подернула веселые лица. Никто ни
слова. Мать Виринея, облокотясь руками и закрыв лицо, сидела у края стола. Только и слышна была неустанная, однообразная
песня сверчка, приютившегося за огромною келарскою печкой.
Не слушая Фленушкиной
песни, за опушкой леса по другую сторону дороги, шли рука в руку Василий Борисыч с Парашей… Шли молча, ни тот ни другая ни
слова… Но очи обоих были речисты…
Оклички женщинами справляются, мужчинами никогда. Когда вслушиваешься в эти оклички, в эти «жальные причитанья», глубокой стариной пахнет!.. Те
слова десять веков переходят в устах народа из рода в род… Старым богам те
песни поются: Грому Гремучему да Матери-Сырой Земле.
Святочные гаданья, коляда, хороводы, свадебные
песни, плачи вопленниц, заговоры, заклятья — все это остатки языческой обрядности, а
слова, при них употребляемые, — обломки молитв, которыми когда-то молились наши предки своим старорусским богам.
Ни конца ни краю играм и
песням… А в ракитовых кустиках в укромных перелесках тихий шепот, страстный, млеющий лепет, отрывистый смех, робкое моленье, замирающие голоса и звучные поцелуи… Последняя ночь хмелевая!.. В последний раз светлый Ярило простирает свою серебристую ризу, в последний раз осеняет он игривую молодежь золотыми колосьями и алыми цветами мака: «Кошуйтеся [Живите в любви и согласии.], детки, в ладу да в миру, а кто полюбит кого, люби дóвеку, не откидывайся!..» Таково прощальное
слово Ярилы…
Но ни в каких
песнях так полно и так цельно не сохранились
слова стародавних молитв, как в таинственных заговорах и заклинаньях.
Уровень музыкального тогдашнего образования лондонцев обоего пола стоял, конечно, ниже немецкого и русского, вряд ли выше и парижского, но дилетантство, в виде потребления музыки, громадное. В салонах светских домов было уже и тогда в большом ходу пение разных романсов и исполнение мендельсоновских
песен без
слов, и все это такое, что часто «святых вон выноси»!
Егорушку оглядывался и не понимал, откуда эта странная
песня; потом же, когда он прислушался, ему стало казаться, что это пела трава; в своей
песне она, полумертвая, уже погибшая, без
слов, но жалобно и искренно убеждала кого-то, что она ни в чем не виновата, что солнце выжгло ее понапрасну; она уверяла, что ей страстно хочется жить, что она еще молода и была бы красивой, если бы не зной и не засуха; вины не было, но она все-таки просила у кого-то прощения и клялась, что ей невыносимо больно, грустно и жалко себя…
С тяжелым чувством приступаю я к этой главе, но что делать? Из
песни слова не выкинешь.
Это кузина играет пьесы из своего небогатого репертуара: «
Песня без
слов», «Молитва девы», «Полонез» Огинского, шумки и думки польско — украинских композиторов.