Неточные совпадения
Оно было
в самом деле бескорыстно, потому что она ставила свечку
в церкви, поминала Обломова за здравие затем только, чтоб он выздоровел, и он никогда не узнал об этом.
Сидела она у изголовья его ночью и уходила с зарей, и потом не было разговора о том.
Она казалась выше того мира,
в который нисходила
в три года раз; ни с кем не говорила, никуда не выезжала, а
сидела в угольной зеленой комнате с тремя старушками, да через сад, пешком, по крытой галерее, ходила
в церковь и садилась на стул за ширмы.
— Нет, двое детей со мной, от покойного мужа: мальчик по восьмому году да девочка по шестому, — довольно словоохотливо начала хозяйка, и лицо у ней стало поживее, — еще бабушка наша, больная, еле ходит, и то
в церковь только; прежде на рынок ходила с Акулиной, а теперь с Николы перестала: ноги стали отекать. И
в церкви-то все больше
сидит на ступеньке. Вот и только. Иной раз золовка приходит погостить да Михей Андреич.
Девушка
сидела на лавочке
в темном углу
церкви; другая терла ей виски.
Макаров сам стер позолоту с себя; это случилось, когда они
сидели в ограде
церкви Успения на Горе, любуясь закатом солнца.
Потом он шагал
в комнату, и за его широкой, сутулой спиной всегда оказывалась докторша, худенькая, желтолицая, с огромными глазами. Молча поцеловав Веру Петровну, она кланялась всем людям
в комнате, точно иконам
в церкви, садилась подальше от них и
сидела, как на приеме у дантиста, прикрывая рот платком. Смотрела она
в тот угол, где потемнее, и как будто ждала, что вот сейчас из темноты кто-то позовет ее...
В последний вечер пред отъездом
в Москву Самгин
сидел в Монастырской роще, над рекою, прислушиваясь, как музыкально колокола
церквей благовестят ко всенощной, —
сидел, рисуя будущее свое: кончит университет, женится на простой, здоровой девушке, которая не мешала бы жить, а жить надобно
в провинции,
в тихом городе, не
в этом, где слишком много воспоминаний, но
в таком же вот, где подлинная и грустная правда человеческой жизни не прикрыта шумом нарядных речей и выдумок и где честолюбие людское понятней, проще.
За
церковью,
в углу небольшой площади, над крыльцом одноэтажного дома, изогнулась желто-зеленая вывеска: «Ресторан Пекин». Он зашел
в маленькую, теплую комнату, сел у двери,
в угол, под огромным старым фикусом; зеркало показывало ему семерых людей, — они
сидели за двумя столами у буфета, и до него донеслись слова...
С этого момента Самгину стало казаться, что у всех запасных открытые рты и лица людей, которые задыхаются. От ветра, пыли, бабьего воя, пьяных песен и непрерывной, бессмысленной ругани кружилась голова. Он вошел на паперть
церкви; на ступенях торчали какие-то однообразно-спокойные люди и среди них старичок с медалью на шее, тот, который
сидел в купе вместе с Климом.
Не за колдовство и не за богопротивные дела
сидит в глубоком подвале колдун: им судия Бог;
сидит он за тайное предательство, за сговоры с врагами православной Русской земли — продать католикам украинский народ и выжечь христианские
церкви.
Гаев. Помню, когда мне было шесть лет,
в Троицын день я
сидел на этом окне и смотрел, как мой отец шел
в церковь…
Сидит он
в церкви,
в судах, кроется
в щепоти,
в четвероконечном кресте,
в пяти просфорах,
в еретических никонианских книгах.
Там он, покуда было светло, занимался переписыванием «цветничков» (молитвенных сборников), располагая, по-видимому, продавать их
в пользу
церкви, а вечером,
сидя без огня, пел духовные песни, отголоски которых нередко проникали и
в господские комнаты.
— «Так словно»! смотрите, какой резон выдумал! вот я тебя, «так словно»
в будущее воскресенье
в церковь не пущу!
Сиди дома, любуйся собой… щеголь!
Пришел постоянный гость, любовник Соньки Руль, который приходил почти ежедневно и целыми часами
сидел около своей возлюбленной, глядел на нее томными восточными глазами, вздыхал, млел и делал ей сцены за то, что она живет
в публичном доме, что грешит против субботы, что ест трефное мясо и что отбилась от семьи и великой еврейской
церкви.
В нем много старообрядцев поповщинского согласия.], пять раз была под судом, пять раз
в остроге
сидела, пять раз подписку давала не совращать никого от
церкви в раскол и несчетно раз ее нарушала.
Всего поразительнее было то, что это была, хотя и упраздненная, но все-таки
церковь, с алтарями. И на главном алтаре жены и дочери рабочих преспокойно себе
сидели, спустив ноги, как со стола, и
в антракты весело болтали. Никак уже нельзя было подумать, что мы
в стране, где клерикальный гнет и после Сентябрьской революции 1868 года продолжал еще чувствоваться всюду. Объяснялось оно тем, что рабочие, сбежавшиеся на эту сходку, принадлежали к республиканской партии и тогда уже были настроены антиклерикально.
Тиха украинская ночь.
Прозрачно небо. Звезды блещут.
Своей дремоты превозмочь
Не хочет воздух. Чуть трепещут
Сребристых тополей листы.
Луна спокойно с высоты
Над Белой-Церковью сияет
И пышных гетманов сады
И старый замок озаряет.
И тихо, тихо всё кругом;
Но
в замке шепот и смятенье.
В одной из башен, под окном,
В глубоком, тяжком размышленье,
Окован, Кочубей
сидитИ мрачно на небо глядит.
В бричке
сидело двое N-ских обывателей: N-ский купец Иван Иваныч Кузьмичов, бритый,
в очках и
в соломенной шляпе, больше похожий на чиновника, чем на купца, и другой — отец Христофор Сирийский, настоятель N-ской Николаевской
церкви, маленький длинноволосый старичок,
в сером парусиновом кафтане,
в широкополом цилиндре и
в шитом, цветном поясе.
— Певчий… — не унимался озорник, презрительно усмехаясь. — Этак всякий может петь.
Сиди себе
в церкви на паперти, да и пой: «Подайте милостыньки Христа ради!» Эх, вы!
Однажды, на рождестве, Кароль с другим рабочим, возвращаясь из
церкви лесной тропинкой, наткнулся
в чаще на огонек. У костра
сидело двое вооруженных людей. Они спросили у испуганных рабочих — чьи они? — угостили водкой и сообщили, что панам скоро конец.
Изредка только по этому простору
сидят убогие деревеньки,
в которых живут люди, не знакомые почти ни с какими удобствами жизни; еще реже видны бедные
церкви, куда народ вносит свое горе, свою радость.
Разговаривая, они ходили взад и вперед по плацу и остановились около четвертого взвода. Солдаты
сидели и лежали на земле около составленных ружей. Некоторые ели хлеб, который солдаты едят весь день, с утра до вечера, и при всех обстоятельствах: на смотрах, на привалах во время маневров,
в церкви перед исповедью и даже перед телесным наказанием.
А теперь стоит на нем
Новый город со дворцом,
С златоглавыми
церквами,
С теремами и садами,
А
сидит в нем князь Гвидон...
Промеж всех
церквей один храм стоит,
в тыим храме златкован престол стоит, престол стоит всему миру красота, престол християнским душам радование, престол — злым жидовем сухота. Столбы у престола высокие кованые, изумрудами, яхонтами изукрашенные… на престоле сам спас Христос истинный
сидит.
Хоронили Колю утром другого дня; я не пошел
в церковь и всю обедню
сидел у разрытой могилы матери, вместе с собакой и Язёвым отцом. Он вырыл могилу дешево и все хвастался этим передо мной.
Закутавшись
в одеяло, я
сидел, подобрав ноги, на гробнице, лицом к
церкви, и, когда шевелился, гробница поскрипывала, песок под нею хрустел.
Невеста приехала
в церковь озабоченная, сердитая, уехала с мужем надутая, встретила гостей у себя дома рассеянно и
сидела за столом недовольная.
В самом деле, ведь стоит только вдуматься
в положение каждого взрослого, не только образованного, но самого простого человека нашего времени, набравшегося носящихся
в воздухе понятий о геологии, физике, химии, космографии, истории, когда он
в первый раз сознательно отнесется к тем,
в детстве внушенным ему и поддерживаемым
церквами, верованиям о том, что бог сотворил мир
в шесть дней; свет прежде солнца, что Ной засунул всех зверей
в свой ковчег и т. п.; что Иисус есть тоже бог-сын, который творил всё до времени; что этот бог сошел на землю за грех Адама; что он воскрес, вознесся и
сидит одесную отца и придет на облаках судить мир и т. п.
Сидели мы с Пушкиным однажды вечером
в библиотеке у открытого окна. Народ выходил из
церкви от всенощной;
в толпе я заметил старушку, которая о чем-то горячо с жестами рассуждала с молодой девушкой, очень хорошенькой. Среди болтовни я говорю Пушкину, что любопытно бы знать, о чем так горячатся они, о чем так спорят, идя от молитвы? Он почти не обратил внимания на мои слова, всмотрелся, однако,
в указанную мною чету и на другой день встретил меня стихами...
Если же священник относился строго к своим духовным детям, то
сидел без муки и крупы и довольствовался одними пятаками да грошами. А эти пятаки
в ту пору далеко не могли служить обеспечением. Случалось тогда и то, что во время богослужения являлся
в церковь какой-нибудь пьяный, но богатый и влиятельный прихожанин и, чтобы показать себя, начинал читать священнику нравоучения, и, нуждающийся
в его подачке, священник должен был выносить все эти безобразия.
И как поставили кушанья
в покоях на стороне ее императорского величества, подле малой комнатной
церкви,
в трех покоях:
в 1 большом 2 стола с балдахином на 80 персон; во 2-м — 2 стола на 80 же персон;
в 3-м покое на 20 персон, то за столом обыкновенно под балдахином поместилась невеста подле ее матери, по правую сторону ее высочество государыня великая княгиня; по левую же ее светлость вдовствующая ландграфиня Гессен-Гомбургская;
в конце стола, из высочайшей милости, изволила присутствовать ее императорское величество; подле ее величества по правую и левую сторону
сидели господа послы; во время стола за стульями у послов стояли камер-пажи; затем
сидели знатнейшие дамы.
В Ореанде
сидели на скамье, недалеко от
церкви, смотрели вниз на море и молчали.
Так они и остались жить вдвоем: Ахилла служил
в церкви и домовничал, а Туберозов
сидел дома, читал Джона Буниана, думал и молился.
Было еще темно, но кое-где
в домах уже засветились огни и
в конце улицы из-за казармы стала подниматься бледная луна. Лаптев
сидел у ворот на лавочке и ждал, когда кончится всенощная
в церкви Петра и Павла. Он рассчитывал, что Юлия Сергеевна, возвращаясь от всенощной, будет проходить мимо, и тогда он заговорит с ней и, быть может, проведет с ней весь вечер.
— И на всякий день у нее платья разные, — словно во сне бредила Евпраксеюшка, — на сегодня одно, на завтра другое, а на праздник особенное. И
в церкву в коляске четверней ездят: сперва она, потом господин. А поп, как увидит коляску, трезвонить начинает. А потом она у себя
в своей комнате
сидит. Коли господину желательно с ней время провести, господина у себя принимает, а не то так с девушкой, с горничной ейной, разговаривает или бисером вяжет!
В коляске, на почетном месте, восседал Порфирий Головлев без шапки и крестился на
церковь; против него
сидели два его сына: Петенька и Володенька.
— И чем тебе худо у матери стало! Одет ты и сыт — слава Богу! И теплехонько тебе, и хорошохонько… чего бы, кажется, искать! Скучно тебе, так не прогневайся, друг мой, — на то и деревня! Веселиев да балов у нас нет — и все
сидим по углам да скучаем! Вот я и рада была бы поплясать да песни попеть — ан посмотришь на улицу, и
в церковь-то Божию
в этакую мукреть ехать охоты нет!
Вспомнил он, как его не пустили
в церковь, как он пошел
в трактир, напился пьян, неделю без просыпу пил, как его выгнали со службы за пьянство и как он, спустив с себя приличное платье, стал завсегдатаем погребка… Вот уж с лишком год, как он день
сидит в нем, а на ночь выходит на угол улицы и протягивает руку за пятаком на ночлег, если не получает его от загулявшего
в погребке гостя или если товарищи по «клоповнику» не раздобудутся деньгами.
Он дико взглянул и протер глаза. Но она точно уже не лежит, а
сидит в своем гробе. Он отвел глаза свои и опять с ужасом обратил на гроб. Она встала… идет по
церкви с закрытыми глазами, беспрестанно расправляя руки, как бы желая поймать кого-нибудь.
— Видела ее, мою крошку, будто она одна, босая, моя голубочка,
сидит на полу
в пустой
церкви… — рассказывала, тоскуя, Анна Михайловна.
Шел он мимо пруда, куда задумчиво гляделись деревья красивых прибрежий, и поднялся по крутой дороге сада. У входа, на скамье,
сидели два старика. Никто его не остановил. Он знал, что сюда посторонних мужчин допускают, но женщин только раз
в год,
в какой-то праздник. Тихо было тут и приятно. Сразу стало ему легче. Отошла назад ризница и вся лавра, с тяжкой ходьбой по
церквам, трапезой, шатаньем толпы, базарной сутолокой у ворот и на торговой площади посада.
В церкви все носило тот же пошиб, было так же незатейливо и своеобычно. У правого клироса
сидел худощавый монах. Он предложил ему осмотреть убежище митрополита Филарета. Ряд комнат,
в дереве, открывался из двери, выходившей прямо
в церковь… Можно было видеть убранство и расположение тесноватых чистых покоев. Он отказался пройтись по ним, не хотел нарушать своего настроения.
«У Николая-чудотворца», — тотчас подумал Теркин и стал прислушиваться. Пробило двенадцать. И этот звон часов навеял на него настроение сродни тому, с каким он
сидел в Гефсимании на ступеньках старой деревянной
церкви… Захотелось помириться с родным селом, потянуло на порядок, взглянуть на домишко Теркиных, если он еще не развалился.
Дон-Кихот же, тоже прогулявшись, хватил старины, от которой чуть не отвык, обабившись: и он и Зинка заметили, что когда они ехали
в церковь с «барыней Аксюткой» (так ее звали крестьяне), то даже лошади шли понуро и сам тарантас все бочил на левую сторону, где
сидела крепкотелая Ингигерда; но когда Дон-Кихот, сразившись и отбив Грайворону, крикнул: «Зинобей!» — все сразу изменилось: одры запряли ушми и полетели, тарантас запрыгал, как скорлупочка по ветру, и сами Зинка и его барин вздохнули родною жизнью.
Я желал возненавидеть человечество — и поневоле стал презирать его; душа ссыхалась; ей нужна была свобода, степь, открытое небо… ужасно
сидеть в белой клетке из кирпичей и судить о зиме и весне по узкой тропинке, ведущей из келий
в церковь; не видать ясное солнце иначе, как сквозь длинное решетчатое окно, и не сметь говорить о том, чего нет
в такой-то книге…
Липа
сидела окаменелая, всё с тем же выражением, как
в церкви. Анисим, с тех пор как познакомился с ней, не проговорил с ней ни одного слова, так что до сих пор не знал, какой у нее голос; и теперь,
сидя рядом, он всё молчал и пил английскую горькую, а когда охмелел, то заговорил, обращаясь к тетке, сидевшей напротив...
Посреди большого села, на обширном лугу, или площади, на которой разгуливали овцы и резвились ребятишки, стояла ветхая деревянная
церковь с высокой колокольнею. У дверей ее, на одной из ступеней поросшей травою лестницы,
сидел старик лет восьмидесяти,
в зеленом сюртуке с красным воротником, обшитым позументом; с полдюжины медалей, различных форм и величины, покрывали грудь его. Он разговаривал с молодым человеком, который стоял перед ним и по наряду своему, казалось, принадлежал к духовному званию.
Над диваном, на котором старушка по преимуществу
сидела, красовался, почти
в натуральную величину, фотографический снимок Александра Ивановича, очень похожий на него, но
в то же время весь какой-то черный, а также виднелись: зимний русский пейзаж, изображающий, как отец Бегушева, окруженный крепостными охотниками, принимал медведя на рогатину, и другой, уже летний пейзаж, представляющий их главную, родовую усадьбу с садом, с рекой, с мельницей и
церковью вдали.
Кричали далеко, но крик оглушал, вызывая шум
в голове. И ног как будто нет; от колен не двигаются ноги. Яблоню на стене писал маляр Ванька Лукин, вор; он потом обокрал
церковь и помер,
сидя в тюрьме.