Неточные совпадения
О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его:
шла ли
речь о лошадином заводе, он говорил и
о лошадином заводе; говорили ли
о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, — он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение
о бильярдной игре — и в бильярдной игре не давал он промаха; говорили ли
о добродетели, и
о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок;
о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и
о них он судил так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком.
Он изредка бараньим и мутным взглядом глядел на оратора, но, очевидно, не имел никакого понятия,
о чем
идет речь, и вряд ли что-нибудь даже и слышал.
Вот, если б дело
шло о деньгах,
речь иная...
А тем вошёл в такую
славуОн в муравейнике своём,
Что только и
речей там было, что
о нём.
Заходила ли
речь о мертвецах, поднимающихся в полночь из могил, или
о жертвах, томящихся в неволе у чудовища, или
о медведе с деревянной ногой, который
идет по селам и деревням отыскивать отрубленную у него натуральную ногу, — волосы ребенка трещали на голове от ужаса; детское воображение то застывало, то кипело; он испытывал мучительный, сладко болезненный процесс; нервы напрягались, как струны.
Одно — вне ее присутствия, с доктором, курившим одну толстую папироску за другою и тушившим их
о край полной пепельницы, с Долли и с князем, где
шла речь об обеде,
о политике,
о болезни Марьи Петровны и где Левин вдруг на минуту совершенно забывал, что происходило, и чувствовал себя точно проснувшимся, и другое настроение — в ее присутствии, у ее изголовья, где сердце хотело разорваться и всё не разрывалось от сострадания, и он не переставая молился Богу.
Левин встречал в журналах статьи,
о которых
шла речь, и читал их, интересуясь ими, как развитием знакомых ему, как естественнику по университету, основ естествознания, но никогда не сближал этих научных выводов
о происхождении человека как животного,
о рефлексах,
о биологии и социологии, с теми вопросами
о значении жизни и смерти для себя самого, которые в последнее время чаще и чаще приходили ему на ум.
Мужик рассказывал нам все это с усмешкой, словно
о другом
речь шла, но на маленькие и съеженные его глазки навертывалась слезинка, губы его подергивало.
Если б
речь шла не
о собаке, я бы употребил слово: разочарованность.
— На кой черт надо помнить это? — Он выхватил из пазухи гранки и высоко взмахнул ими. — Здесь
идет речь не
о временном союзе с буржуазией, а
о полной, безоговорочной сдаче ей всех позиций критически мыслящей разночинной интеллигенции, — вот как понимает эту штуку рабочий, приятель мой, эсдек, большевичок… Дунаев. Правильно понимает. «Буржуазия, говорит, свое взяла, у нее конституция есть, а — что выиграла демократия, служилая интеллигенция? Место приказчика у купцов?» Это — «соль земли» в приказчики?
— Ну, тут мы ему говорим: «Да вы, товарищ, валяйте прямо — не
о крапиве, а
о буржуазии, ведь мы понимаем,
о каких паразитах
речь идет!» Но он — осторожен, — одобрительно сказал Дунаев.
— Беседуя с одним, она всегда заботится, чтоб другой не слышал, не знал,
о чем
идет речь. Она как будто боится, что люди заговорят неискренно, в унисон друг другу, но, хотя противоречия интересуют ее, — сама она не любит возбуждать их. Может быть, она думает, что каждый человек обладает тайной, которую он способен сообщить только девице Лидии Варавка?
Японцы уехали с обещанием вечером привезти ответ губернатора
о месте. «Стало быть,
о прежнем, то есть об отъезде, уже нет и
речи», — сказали они, уезжая, и стали отирать себе рот, как будто стирая прежние слова. А мы начали толковать
о предстоящих переменах в нашем плане. Я еще, до отъезда их, не утерпел и вышел на палубу. Капитан распоряжался привязкой парусов. «Напрасно, — сказал я, — велите опять отвязывать, не
пойдем».
Как они решены? — это загадка до того мучительная, что рискуешь перебрать всевозможные вопросы и решения и не напасть именно на те,
о которых
идет речь.
Что сила,
о которой
идет речь, отнюдь не выдуманная — это доказывается тем, что представление об ней даже положило основание целой исторической школе.
В непродолжительном времени об Иване Федоровиче везде
пошли речи как
о великом хозяине. Тетушка не могла нарадоваться своим племянником и никогда не упускала случая им похвастаться. В один день, — это было уже по окончании жатвы, и именно в конце июля, — Василиса Кашпоровна, взявши Ивана Федоровича с таинственным видом за руку, сказала, что она теперь хочет поговорить с ним
о деле, которое с давних пор уже ее занимает.
Но марксистская философия, которая есть философия praxis, признает истину орудием борьбы революционного пролетариата, у которого истина иная, чем у классов буржуазных, даже когда
речь идет об истинах наук
о природе.
Речь сейчас
идет не
о социальных переменах в Европе, а
о принципах.
Речь идет все время не только
о душе человека, личности, но также и
о душе общества и душе нации, с которыми демократическая механика так мало считается.
По существу
о свободе и ее противоречиях
речь будет
идти в следующей главе.
Поэтому
речь может
идти только
о создании совершенно нового братского общества, общества персоналистического и коммюнотарного.
Придумав вкратце
речь, которую он скажет завтра мужикам, Нехлюдов
пошел к управляющему и, обсудив с ним за чаем еще раз вопрос
о том, как ликвидировать всё хозяйство, совершенно успокоившись в этом отношении, вошел в приготовленную для него комнату большого дома, всегда отводившуюся для приема гостей.
Речь шла только
о том, имел или не имел по закону издатель право напечатать статью фельетониста, и какое он совершил преступление, напечатав ее, — диффамацию или клевету, и как диффамация включает в себе клевету или клевета диффамацию, и еще что-то мало понятное для простых людей
о разных статьях и решениях какого-то общего департамента.
Нехлюдов стал слушать и старался понять значение того, что происходило перед ним, но, так же как и в окружном суде, главное затруднение для понимания состояло в том, что
речь шла не
о том, что естественно представлялось главным, а
о совершенно побочном.
Иногда называл себя в третьем лице, будто не
о нем
речь. Где говорит,
о том и вспоминает: в трактире —
о старых трактирах,
о том, кто и как пил, ел; в театре в кругу актеров —
идут воспоминания об актерах,
о театре. И чего-чего он не знал! Кого-кого он не помнил!
Горный хребет,
о котором здесь
идет речь, начинается около Имана и
идет к югу параллельно реке Уссури в направлении от северо-северо-востока к юго-юго-западу так, что на запад от него будет река Сунгача и озеро Ханка, а на восток — река Даубихе.
Им, видите ли, обоим думалось, что когда дело
идет об избавлении человека от дурного положения, то нимало не относится к делу, красиво ли лицо у этого человека, хотя бы он даже был и молодая девушка, а
о влюбленности или невлюбленности тут нет и
речи.
Фактическая обусловленность и второй критики Канта еще более очевидна, чем даже в первом случае, ибо
речь идет здесь уже не
о познании, логика которого кажется для всех более или менее принудительной, но
о направлении воли, природа которой состоит в свободе.
Речь идет, конечно, не
о произвольном установлении имен, но об их нахождении.
Не
о духе только, но и
о плоти, и притом
о социальной, точнее всечеловеческой плоти,
идет здесь
речь, об ее спасении и просветлении, а далее и об узрении человечества, как того живого существа, Адама-Кадмона, Grand etre,
о котором в единогласном прозорливстве говорят еврейские каббалисты,
О. Конт, Вл. Соловьев.
Надлежит отчетливо поставить вопрос:
о какой «теургии»
идет речь у Вл: Соловьева и у других?
«В философии, которая есть теология, единственно только и
идет речь о том, чтобы показать разум религии» (394).
Можно думать, что здесь
речь идет не
о телесном, но лишь духовном воскресении.
(Разумеется,
речь идет не
о хронологическом, но трансцендентально-логическом соотношении.)
Из общего учения Канта об антиномиях сюда имеет отношение «третье противоречие трансцендентальных идей» во второй, космологической, антиномии.
Речь идет тут
о конечной причине мира, относительно которой одновременно имеют силу следующие тезис и антитезис (Kritik der reinen Vernunft, Reclam's Ausg., 368–369 ел...
Содержание мифа всегда конкретно,
речь идет в нем не
о боге вообще и человеке вообще, но об определенной форме или случае определенного богоявления Подлежащее мифа, его субъект, может быть обозначено только «собственным», а не «нарицательным», родовым именем.
Агония».], то не
о самодержавной конституции славянофильской
идет здесь
речь (ибо эта кабинетная и маниловская мечта сродни подобным же мечтаниям у анархистов и, вообще говоря, ничего не имеет в себе апокалипсического), но
о некоем преодолении власти.
Нет,
речь здесь
идет о совершенном ничто, которое Бог призвал к бытию,
о той тьме, которая есть просто не-свет, а потому даже и не-тъма, ибо положительное понятие тьмы полагается лишь светом, так же как положительное начало небытия полагается бытием.
Речь идет здесь
о том, подлежит ли разум, условность и относительность которого обнаруживается в антиномичности его структуры, благодатному преображению вместе со всем миром?
В нем действительно не дается еще ответа на религиозную проблему общественности, в которой
речь идет столько же
о равенстве, сколько и об иерархическом различии человечества, или, иначе выражая ту же мысль, не только
о духовном, но и
о душевном человеке, в состав которого входит и его мистическая органичность.
Речь идет здесь
о некотором выделении существа жены из существа мужа.
Если же миф есть событие, то и мыслить его надо сугубо реалистически: иначе сказать, в мифе
речь идет не об отвлеченных понятиях, но
о самих реальностях.
Но, конечно, вопрос этот имеет смысл только в Церкви, и
речь идет здесь не
о политике в обычном смысле слова, а именно
о религиозном преодолении «политики»,
о том преображении власти, которое и будет новозаветным
о ней откровением.
Поэтому
речь идет здесь
о формальной или, так сказать, «трансцендентальной» природе религии, а не
о том либо ином содержании религиозных представлений; далее, не
о психологической стороне религии, но об условиях объективной значимости ее содержания, по отношению к которому психология представляет собой только среду, обстановку, фактическую наличность.
Итак, «воскресение первое»,
о котором говорит Апокалипсис, представляет собой до известной степени противоположность тому,
о чем
идет речь в «проекте» Федорова как
о трудовом, постепенном воскрешении: там предполагается, по всей видимости, воскресение душевно-духовное, но еще не телесное, здесь же именно телесное, и только телесное, которое, однако, будто бы должно явиться и духовным. И вполне позволительно поставить вопрос: следует ли стремиться к такому воскрешению?
Действительно,
о чем же именно
идет речь, когда говорят
о «теургических» задачах искусства и в каком смысле возможно и правомерно их утверждать?
Государственный совет, пользуясь отсутствием Александра, бывшего в Вероне или Аахене, умно и справедливо решил, что так как
речь в доносе
идет о Сибири, то дело и передать на разбор Пестелю, благо он налицо.
Подобострастный клиентизм,
о котором говорит девица Вильмот в «Записках» Дашковой и который я сам еще застал — в тех кругах,
о которых
идет речь, не существовал.
Повторять эти вещи почти невозможно. Я передам, как сумею, один из его рассказов, и то в небольшом отрывке.
Речь как-то
шла в Париже
о том неприятном чувстве, с которым мы переезжаем нашу границу. Галахов стал нам рассказывать, как он ездил в последний раз в свое именье — это был chef d'oeuvre.
Самое появление кружков,
о которых
идет речь, было естественным ответом на глубокую внутреннюю потребность тогдашней русской жизни.