Неточные совпадения
Рана Вронского была опасна, хотя она и миновала сердце. И несколько дней он находился между жизнью и смертью. Когда в
первый раз он был в состоянии говорить, одна Варя, жена брата, была в его комнате.
Дальнейших последствий стычки эти не имели. Во-первых, не за что было ухватиться, а во-вторых, Аннушку ограждала общая любовь дворовых. Нельзя же было вести ее на конюшню за то, что она учила рабов с благодарностью принимать от господ
раны! Если бы в самом-то деле по ее сталось, тогда бы и разговор совсем другой был. Но то-то вот и есть: на словах: «повинуйтесь! да благодарите!» — а на деле… Держи карман! могут они что-нибудь чувствовать… хамы! Легонько его поучишь, а он уж зубы на тебя точит!
Первое время пребывания в тихом пристанище под крылышком доброй матери Манефы принесло Марье Гавриловне несомненную пользу: она сама сознавала, что только обительская жизнь уврачевала ее сердечные
раны и помирила ее с прошедшим.
Вместо отвлеченной науки на
первый план выдвинулся живой человек; теории воспаления, микроскопические препараты опухолей и бактерий сменились подлинными язвами и
ранами.
А. С. Таубер, — рассказывая о немецких клиниках, замечает: «Громадная разница в течении
ран наблюдается в клиниках между ампутациями, произведенными молодыми ассистентами, и таковыми, сделанными ловкой и опытной рукой профессора;
первые нередко ушибают ткани, разминают нервы, слишком коротко урезывают мышцы или высоко обнажают артериальные сосуды от их влагалищ, — все это моменты, неблагоприятные для скорого заживления ампутационной
раны».
Не покажется ли ей, что я своим предложением только уменьшаю, смягчаю
первую боль наносимой
раны?
«Я ждал. И вот в тени ночной
Врага почуял он, и вой
Протяжный, жалобный, как стон,
Раздался вдруг… и начал он
Сердито лапой рыть песок,
Встал на дыбы, потом прилег,
И
первый бешеный скачок
Мне страшной смертию грозил…
Но я его предупредил.
Удар мой верен был и скор.
Надежный сук мой, как топор,
Широкий лоб его рассек…
Он застонал, как человек,
И опрокинулся. Но вновь,
Хотя лила из
раны кровь
Густой, широкою волной,
Бой закипел, смертельный бой!
— Довольно вы надо мною издевались! — и с этим криком, быстро открыв складной ножик, вонзил его в наружную сторону протянутой кисти. Павленко опешил.
Рана оказалась пустячная, но кровь потекла обильно. Кстати, Голубев
первый сделал Павленко перевязку из своего чистого полотенца.
— Это, как впоследствии я узнала, — продолжала та, — означало, что путь масонов тернист, и что они с
первых шагов покрываются
ранами и кровью; но, кроме того, я вижу, что со всех сторон братья и сестры держат обнаженные шпаги, обращенные ко мне, и тут уж я не в состоянии была совладать с собой и вскрикнула; тогда великий мастер сказал мне...
Вихров подошел к этой
первой группе. Зарубившийся плотник только взмахнул на него глазами и потом снова закрыл их и поник вместе с тем головою.
Рана у него, вероятно, была очень дурно перевязана, потому что кровь продолжала пробиваться сквозь рубашку и кафтан.
И опять ему вспомнилось детство, тихий плеск реки,
первое знакомство с Эвелиной и ее горькие слезы при слове «слепой»… Инстинктивно почувствовал он, что теперь опять причиняет ей такую же
рану, и остановился. Несколько секунд стояла тишина, только вода тихо и ласково звенела в шлюзах. Эвелины совсем не было слышно, как будто она исчезла. По ее лицу действительно пробежала судорога, но девушка овладела собой, и, когда она заговорила, голос ее звучал беспечно и шутливо.
Казалось,
первое знакомство с ним нанесло чуткому сердцу маленькой женщины кровавую
рану: выньте из
раны кинжал, нанесший удар, и она истечет кровью.
— Все удачи не покроют… не залечат
ран первой неудачи… Не залечат… никогда… никогда…
— Это, наверное, другой Суворов, потому что
первый умер от
ран в Кинбурне.
— Исполнены все малейшие помыслы, прихоти… Чинов хотел, орденов — имею… денег… есть… Деревни… дома… есть… Драгоценности… целые сундуки… Пиры, праздники… давал и даю… Все планы… все страсти… все исполнилось… а счастья… счастья… нет… Все удачи не покроют… не залечат
раны первой неудачи… Не залечат… никогда… никогда… — бормотал князь.
— Во-первых, не изобличишь, потому что ничего не докажешь; во-вторых, ничего не разоблачишь, потому что эти дела производятся негласно, а в-третьих, сделаешь подлость, потому что тронешь свежую
рану, и тебя так взлупят в каждом шелудивом листке, что ты станешь притчей во языцех.
Когда эту
рану осмотрели и исследовали медик, чиновники и понятые, ее показали скованным мужикам и Висленеву.
Первые посмотрели на нее с равнодушием, а последний прошептал...
Несмотря на
первую сердечную
рану, которую нанесла ему жизнь смертью Глаши, Суворов не предался отчаянию, не отстал от дела. Он только еще более ушел в самого себя и в исполнение своих служебных обязанностей и в изучении военных наук старался найти забвение происшедшего. Он и достиг этого. И если образ Глаши и устремленные на него ее глаза и мелькали порой перед Александром Васильевичем, то лишь для того, чтобы напомнить ему его клятву о сохранении целомудрия.
После
первого боя под Хаяном в восточном отряде, некоторые раненые русские и японцы, упавшие в кустах, не были усмотрены, а найдены лишь спустя несколько дней, живыми, но с уже загнившими
ранами, в которых копошились черви.
Ты права! что такое жизнь? жизнь вещь пустая.
Покуда в сердце быстро льется кровь,
Всё в мире нам и радость и отрада.
Пройдут года желаний и страстей,
И всё вокруг темней, темней!
Что жизнь? давно известная шарада
Для упражнения детей;
Где
первое — рожденье! где второе —
Ужасный ряд забот и муки тайных
ран,
Где смерть — последнее, а целое — обман!
— Это его дело, а не твое, — прервал с твердостью граф Купшин. — Там нет ни сестры, ни брата, там нет родства, где дело идет о благе отечества. Трудна жертва нашего доброго Петра, кто из нас с этим не согласится? Но я сам
первый положил палец в эту
рану и уверен, что, кроме ее, нет другого спасения. Ожидаем теперь твоих возражений, Зуда.
Первая его забота была о Калерии. Наверно, ее лихорадит. Испуг, потрясение, да и
рана все-таки есть, хотя и не опасная.
К тому же ведь он
первый страдает от своих недостатков, как больной от своих
ран.
о Суворов верно ему скажет что-нибудь в этом роде, когда он
первый взлетит, сквозь огонь и град пуль турецких, на окровавленный вал и, колеблясь, истекая кровью от глубокой, хотя бездельной
раны, водрузит на чуждую землю
первое знамя с двуглавым орлом! — о, какие в поздравления, какие объятия после битвы…
Долго ждала красавица своего суженого; наконец вышла замуж за другого; на
первую ночь свадьбы явился призрак
первого жениха и лег с новобрачными в постель; «она моя», говорил он — и слова его были ветер, гуляющий в пустом черепе; он прижал невесту к груди своей — где на месте сердца у него была кровавая
рана; призвали попа со крестом и святой водою; и выгнали опоздавшего гостя; и выходя он заплакал, но вместо слез песок посыпался из открытых глаз его.
Другой персиянин, как две капли воды похожий на
первого юношу, очевидно, его старший брат, с силой наносил себе
раны кинжалом, но ни одной капли крови не проступало на его смугло-бронзовом теле.
Вильна была наполнена русскими офицерами; один лечился от
ран, другой от болезни, третий ни от чего не лечился; но так как неприятельская армия существовала в одних только французских бюллетенях и
первая кампания казалась совершенно конченою, то русские офицеры не слишком торопились догонять свои полки, из которых многие, перейдя за границу, формировались и поджидали спокойно свои резервы.
На приступе Варшавы граф Толь подъехал с князем к
первому взятому бастиону, расцеловал майора, поздравил его с крестом и потом спросил его, указывая на толпу пленных: «Кто же у вас будет их беречь?» Майор, державший платок на
ране, молчал и с испуганным недоумением смотрел в глаза генералу.
Тысячи колеблются и выступают:
первая и вторая состояли из знаменитых граждан новогородских и людей житых одежда их отличалась богатством, оружие — блеском, осанка — благородством, а сердца — пылкостию; каждый из них мог уже славиться делами мужества или почтенными
ранами.
И всякий раз, окончив свой рассказ, Кузьма Васильевич вздыхал, качал головою, говорил: «Вот что значит молодость!» И если в числе слушателей находился новичок, в
первый раз ознакомившийся с знаменитою историей, он брал его руку, клал себе на череп и заставлял щупать шрам от
раны…
Рана действительно была страшная, и шрам шел от одного до другого уха.
Наташа, увидав впечатление, произведенное на Соню известием о
ране брата, в
первый раз почувствовала всю горестную сторону этого известия.
Первый раз он испытал это чувство тогда, когда граната волчком вертелась перед ним, и он смотрел на жнивье, на кусты, на небо, и знал, что перед ним была смерть. Когда он очнулся после
раны и в душе его, мгновенно, как бы освобожденный от удерживавшего его гнета жизни, распустился этот цветок любви вечной, свободной, не зависящей от этой жизни, он уже не боялся смерти и не думал о ней.