Неточные совпадения
Общий ужас и изумление. Некоторые чиновники тихонько вышли в
залу и оттуда слушали, что будет дальше.
В
зале сделалось
общее движение.
Еще в семи — и восьмидесятых годах он был таким же, как и прежде, а то, пожалуй, и хуже, потому что за двадцать лет грязь еще больше пропитала пол и стены, а газовые рожки за это время насквозь прокоптили потолки, значительно осевшие и потрескавшиеся, особенно в подземном ходе из
общего огромного
зала от входа с Цветного бульвара до выхода на Грачевку.
Вот эти-то «имеющие приезд ко двору» заслуженные «болдохи» или «иваны» из «Шиповской крепости» и «волки» из «Сухого оврага» с Хитровки имели два входа — один
общий с бульвара, а другой с Грачевки, где также исчезали незримо с тротуара, особенно когда приходилось тащить узлы, что через
зал все-таки как-то неудобно.
Но, несмотря на это, опальный университет рос влиянием, в него как в
общий резервуар вливались юные силы России со всех сторон, из всех слоев; в его
залах они очищались от предрассудков, захваченных у домашнего очага, приходили к одному уровню, братались между собой и снова разливались во все стороны России, во все слои ее.
За пледом стоит Аня; она делает реверанс, бежит к матери, обнимает ее и убегает назад в
залу при
общем восторге.
Доктор Клименко — городской врач — приготовлял в
зале все необходимое для осмотра: раствор сулемы, вазелин и другие вещи, и все это расставлял на отдельном маленьком столике. Здесь же у него лежали и белые бланки девушек, заменявшие им паспорта, и
общий алфавитный список. Девушки, одетые только в сорочки, чулки и туфли, стояли и сидели в отдалении. Ближе к столу стояла сама хозяйка — Анна Марковна, а немножко сзади ее — Эмма Эдуардовна и Зося.
Это было ему с руки. Под музыку, среди толкотни танцев, было гораздо удобнее решиться встать, увести из
залы одну из девиц, чем сделать это среди
общего молчания и чопорной неподвижности.
Охваченный всеми этими ощущениями от сцены, оркестра,
залы, я нет-нет да и вспоминаю, что ведь злосчастная война не кончена, прошло каких-нибудь два-три месяца со взятия Севастополя, что там десятки тысяч мертвецов гниют в
общих ямах и тысячи раненых томятся в госпиталях. А кругом ни малейшего признака национального горя и траура! Все разряжено, все ликует, упивается сладкозвучным пением, болтает, охорашивается, глазеет и грызет конфеты.
Едва мать и отец успели снять с себя дорожные шубы, как в
зале раздался свежий и громкий голос: «Да где же они? давайте их сюда!» Двери из
залы растворились, мы вошли, и я увидел высокого роста женщину, в волосах с проседью, которая с живостью протянула руки навстречу моей матери и весело сказала: «Насилу я дождалась тебя!» Мать после мне говорила, что Прасковья Ивановна так дружески, с таким чувством ее обняла, что она ту же минуту всею душою полюбила нашу
общую благодетельницу и без памяти обрадовалась, что может согласить благодарность с сердечною любовью.
Дяди мои поместились в отдельной столовой, из которой, кроме двери в
залу, был ход через
общую, или проходную, комнату в большую столярную; прежде это была горница, в которой у покойного дедушки Зубина помещалась канцелярия, а теперь в ней жил и работал столяр Михей, муж нашей няньки Агафьи, очень сердитый и грубый человек.
Прежде всего большой дом был исправлен внутри: мраморные стены в
зале, лопнувшие в некоторых местах, были сделаны совершенно заново; гостиная оклеилась начавшими тогда входить в употребление насыпными суконными обоями зеленого цвета; боскетная была вновь расписана; но богаче всего, по желанию Катрин, украсилась их
общая с супругом спальня: она вся была обита в складку розовым штофом; мебель в ней имела таковую же обивку.
Мало-помалу образовались в
зале кружки, и даже Алексей Дмитрич, желая принять участие в
общем разговоре, начал слоняться из одного угла в другой, наводя на все сердца нестерпимое уныние. Женский пол скромно пробирался через
зал в гостиную и робко усаживался по стенке, в ожидании хозяек.
Когда наконец режиссер — судебный пристав — пришел за подсудимыми, то они уже были готовы для отражения всякой атаки со стороны их
общего врага — прокурора — и спокойно, даже торжественно, вошли в
зал заседания, где и заняли места впереди своих защитников.
Однако, едва только я вступил в светлую паркетную
залу, наполненную народом, и увидел сотни молодых людей в гимназических мундирах и во фраках, из которых некоторые равнодушно взглянули на меня, и в дальнем конце важных профессоров, свободно ходивших около столов и сидевших в больших креслах, как я в ту же минуту разочаровался в надежде обратить на себя
общее внимание, и выражение моего лица, означавшее дома и еще в сенях как бы сожаление в том, что я против моей воли имею вид такой благородный и значительный, заменилось выражением сильнейшей робости и некоторого уныния.
Когда все собрались в обеденную
залу, в которой принимал гостей генерал,
общее напряжение достигло последних границ.
Съездил к старшинам клуба и выпросил
залу, околесил полгорода, приглашая участвовать разных любителей по части музыки и чтения, заказал билеты, справился, что будут стоить афишки, с бумагой, печатанием и разноской по городу, и наконец
общими усилиями с Устиновым и Стрешневой составил программу литературно-музыкального вечера.
Губернатор, отдав всем
общий поклон, вышел на середину
залы и остановился. Он не позвал майора в кабинет, но нарочно хотел «распушить» его в
зале при всех, дабы все видели непомуковскую строгость и высшую благонамеренность.
Когда окончилось это чтение, Хвалынцев пробрался в коридор, который был полон народом. Едва успел Константин Семенович перекинуться кое с кем из знакомых несколькими словами, как мимо него понеслась огромная гурьба, с криками: «на сходку! на сходку! в актовую
залу!» Студенты бежали, опережая друг друга. Увлеченный
общим потоком, и Хвалынцев направился туда же.
Общий поклон их величеств — и все офицеры, задыхавшиеся от жары в суконных застегнутых мундирах, кажется, не меньше любезных хозяев обрадовались окончанию представления и в сопровождении все того же мистера Вейля довольно поспешно вышли из тронной
залы в приемную, где были расставлены прохладительные напитки: сельтерская вода, лимонад, аршад и обыкновенный американский напиток «cherry coblar» — херес с водой и с толченым льдом.
Стулья на этот раз усиленно застучали. В
зале произошло
общее движение. Дорожный телеграф дал знать, что поезд выехал с соседней станции и через двадцать минут будет в Бежецке. В то же время в
залу ворвалась кучка новых пассажиров. Поднялась обычная дорожная суета. Спешили брать билеты, закусывали, выпивали. Стыд — скрылся. Мы с Глумовым простились с Редедей и выбежали на платформу. Как вдруг мой слух поразил разговор.
Он напомнил мне некоего Жорженьку (ныне статский советник и кавалер), который в былое время хотя и не участвовал в
общих увеселениях, происходивших в этой
зале, но всегда в определенный час появлялся из внутренних апартаментов и, запыхавшись, с застенчивою торопливостью перебегал через
залу, причем воспитанницы кричали ему: Жорженька!
В
залах было грязновато, и уже с самого начала толпа казалась в значительной части пьяною. В тесных покоях с закоптелыми стенами и потолками горели кривые люстры; они казались громадными, тяжелыми, отнимающими много воздуха. Полинялые занавесы у дверей имели такой вид, что противно было задеть их. То здесь, то там собирались толпы, слышались восклицания и смех, — это ходили за наряженными в привлекавшие
общее внимание костюмы.
Несчастья ближних не мешают
общему веселью, и толпа на площади и в освещенной
зале всегда останется той же толпою, равнодушным тысячеглазым зверем, с любопытством глядящим на эшафот в ожидании жертвы и равнодушно присутствующим при ее последней агонии и даже подчас облизывающим свои кровожадные губы.
После
общей молитвы, пропетой старшими, и пожеланий доброго утра вошедшей в
зал начальнице девочки, большие и маленькие, выжидательно устремились на нее взорами, и снова что-то гнетущее, остро-больное и тяжелое повисло над всеми этими головками в белых коленкоровых косынках, с тревожным выражением на юных детских личиках.
Минуты через две, которые показались мне бесконечными, дверь снова отворилась, и я по знаку отца вернулся в
залу, представляя собою
общий предмет любопытства школьников.
Ровно в 8 часов внизу в коридоре раздавался громогласный звонок, по которому все устремлялись в большую
залу на утреннюю молитву, продолжавшуюся минут пять и состоявшую из лютеранских стихов, пропетых
общим хором под мастерскую игру на органе знакомого нам уже Мортимера.
Между тем в
зале для духовенства накрывался стол, и подавался полный обед из пяти блюд. Перед обедом отец, раздавая семинаристам, одетым в новые нанковые чуйки и певшим в
общем праздничном хоре, по гривенничку, расспрашивал их родителей об успехах молодежи.
Мать видалась со мной каждый день, но весьма на короткое время, и то в
общей приемной
зале.
Не успел государь вступить в
зал, губернатор
общим представлением репрезентовал ему «предводителя и дворян» и тут же с оника отрапортовал, что дворяне просят позволения устроить на их счет корпус.
Сделав над собой всевозможное усилие, чтобы овладеть собою, он прежде всего вознамерился приласкаться к отцу Иоанну и, пользуясь тем, что в это время вошла в
залу Елизавета Петровна и
общим поклоном просила всех садиться за завтрак, параднейшим образом расставленный официантами старца, — он, как бы совершенно добродушным образом, обратился к нему...
— Мне снилось, что будто бы мы с тобой в Петербурге, в большой-большой ярко освещенной
зале, наполненной мужчинами и дамами в бальных костюмах. Ты была хозяйкой и представляла меня гостям. Среди
общего шума я расслышала следующие слова: «Это ее дочь… дочь»… Называли какую-то фамилию, но я не разобрала.
Даже и теперь его можно было назвать красавцем, когда он, опоздав на десять минут к началу действия и обращая на себя
общее внимание, входил в зрительную
залу Большого театра — элегантный и самоуверенный, с гордо поставленной на осанистом туловище, породистой, слегка седеющей головой.
Юрий Азагаров решил в уме, что новоприбывший гость, должно быть, очень важный господин, потому что даже чопорные пожилые дамы встретили его почтительными улыбками, когда он вошел в
залу, сопровождаемый сияющим Аркадием Николаевичем. Сделав несколько
общих поклонов, незнакомец быстро прошел вместе с Рудневым в кабинет, но Юрий слышал, как он говорил на ходу о чем-то просившему его хозяину...
Неожиданное появление Тины, влекшей на буксире застенчиво улыбающегося реалистика, произвело
общее недоумение. Взрослые один за другим переходили в
залу, где Тина, усадив мальчика на выдвижной табурет, уже успела зажечь свечи на великолепном шредеровском фортепиано.
Вокруг стен чайной
залы стояли черные столы и скамейки; их сдвигали в один
общий стол к чаю и завтраку.
Всякий новичок считался
общим достоянием второго класса, но бывали случаи, что один из «отчаянных» всецело завладевал каким-нибудь особенно питательным малышом, брал его, так сказать, на оброк. Для этого отчаянный оказывал сначала новичку лестное внимание, ходил с ним по
зале обнявшись и в конце концов обещал ему свое великодушное покровительство.
Ее приход прервал шумный разговор, и она почувствовала, что им всем при ней сделалось неловко. Она не подходила ни к их жаргону, ни к
общему настроению этих стареющих грешниц, возбужденных скабрезным разговором с очень молодыми мужчинами. В воздухе гостиной носилось нечто сродни тем книжкам, которые Нике хранил в одном из шкапчиков
залы, в дорогих художественных переплетах.
Созванное
общее собрание было очень бурное. С Величковским на нем повторилась почти та же история, что и с Владимиром Николаевичем на прошлом собрании. Его заставили отказаться от должности председателя и проводили из
залы вместе с неразлучной с ним Marie свистками и насмешками.
Все члены направились в
зал, приготовленный для
общего собрания, у дверей которого стояли два лакея, отбиравшие повестки у мало известных.
По
залу шла высокая, стройная женщина. Замечательная белизна кожи и тонкие черты лица, роскошные золотисто-пепельные волосы и зеленоватые глаза под темными бровями — таков был в
общих чертах портрет баронессы фон Армфельдт.
Прислушиваясь к разговорам взрослых, которые собрались к вечеру в большой
зале, где в это время для нас зажигали богато убранную елку, мы разделяли и
общие подозрения и
общий страх пред тем, что может ждать Ферапонта.
Два больших
зала, один — столовая, другой —
общее помещение для спокойных больных, широкий коридор со стеклянною дверью, выходившей в сад с цветником, и десятка два отдельных комнат, где жили больные, занимали нижний этаж; тут же были устроены две темные комнаты, одна обитая тюфяками, другая досками, в которые сажали буйных, и огромная мрачная комната со сводами — ванная.
Квартира — две комнаты: одна — большая
зала, где отгорожена и касса, а другая, тоже большая, — наша комната,
общая, тут и спальня.
— Да, вообще… вообще Фебуфис — благородный малый, и если скульптор имеет об этом иное мнение, то он может потребовать от каждого из нас отдельных доказательств в
зале фехтовальных уроков, а Фебуфису мы пошлем
общее письмо, в котором напишем, как мы ему верим, как возлагаем на него самые лучшие наши надежды и клянемся ему в товарищеской любви и преданности до гроба.
И когда, случалось, раздавался
общий смех на мой счет, в котором даже m-me M* иногда невольно принимала участие, тогда я, в отчаянии, вне себя от горя, вырывался от своих тиранов и убегал наверх, где и дичал остальную часть дня, не смея показать своего лица в
зале.
В это время в буфетную
залу вошел приехавший тоже провожать моего приятеля наш
общий знакомый и направился к нашему столу.
Одна только Марья Дмитриевна Ахросимова, приезжавшая в это лето в Петербург для свидания с одним из своих сыновей, позволила cебe прямо выразить свое, противное общественному, мнение. Встретив Элен на бале, Марья Дмитриевна остановила ее по середине
залы, и при
общем молчании своим грубым голосом сказала ей...