Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
Позвольте: может быть, угодно
Теперь узнать вам от меня,
Что значит именно родные.
Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О Рождестве их навещать
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они…
Итак, дай Бог им долги дни!
«
Не влюблена ль она?» — «В кого же?
Буянов сватался: отказ.
Ивану Петушкову — тоже.
Гусар Пыхтин гостил у нас;
Уж как он Танею прельщался,
Как мелким бесом рассыпался!
Я
думала: пойдет авось;
Куда! и снова дело врозь». —
«
Что ж, матушка? за
чем же стало?
В Москву, на ярманку невест!
Там, слышно, много праздных мест» —
«Ох, мой отец! доходу мало». —
«Довольно для одной зимы,
Не то уж дам хоть я взаймы».
Случайно вас когда-то встретя,
В вас искру нежности заметя,
Я ей поверить
не посмел:
Привычке милой
не дал ходу;
Свою постылую свободу
Я потерять
не захотел.
Еще одно нас разлучило…
Несчастной жертвой Ленский пал…
Ото всего,
что сердцу мило,
Тогда я сердце оторвал;
Чужой для всех, ничем
не связан,
Я
думал: вольность и покой
Замена счастью. Боже мой!
Как я ошибся, как наказан…
Упала…
«Здесь он! здесь Евгений!
О Боже!
что подумал он!»
В ней сердце, полное мучений,
Хранит надежды темный сон;
Она дрожит и жаром пышет,
И ждет: нейдет ли? Но
не слышит.
В саду служанки, на грядах,
Сбирали ягоду в кустах
И хором по наказу пели
(Наказ, основанный на том,
Чтоб барской ягоды тайком
Уста лукавые
не ели
И пеньем были заняты:
Затея сельской остроты!).
Сидят они двое за чаем, ни о
чем не думая, вдруг отворяются двери — и ввалилось сонмище.
В ту ж минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюшка спрашивает меня, куда ехать, а я ничего
не могу и говорить, гляжу просто ему в глаза, как дура; я
думаю,
что он
подумал,
что я сумасшедшая.
Что, право,
думают, мне разве
не больно? разве я
не отец?
—
Не сорвал потому,
что загнул утку
не вовремя. А ты
думаешь, майор твой хорошо играет?
Что думал он в то время, когда молчал, — может быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош,
не надоело тебе сорок раз повторять одно и то же», — Бог ведает, трудно знать,
что думает дворовый крепостной человек в то время, когда барин ему дает наставление.
— Такой приказ, так уж, видно, следует, — сказал швейцар и прибавил к тому слово: «да». После
чего стал перед ним совершенно непринужденно,
не сохраняя того ласкового вида, с каким прежде торопился снимать с него шинель. Казалось, он
думал, глядя на него: «Эге! уж коли тебя бары гоняют с крыльца, так ты, видно, так себе, шушера какой-нибудь!»
— И такой скверный анекдот,
что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать
не любит,
думает, как бы в кабак… того и гляди, пойдешь на старости лет по миру!
— Нет, этого-то я
не думаю.
Что ж в них за прок, проку никакого нет. Меня только то и затрудняет,
что они уже мертвые.
Чичиков глядел на него пристально и
думал: «
Что ж? с этим, кажется, чиниться нечего».
Не отлагая дела в дальний ящик, он объяснил полковнику тут же,
что так и так: имеется надобность вот в каких душах, с совершеньем таких-то крепостей.
Поверьте-с, Павел Иванович,
что покамест, брося все то, из-за
чего грызут и едят друг друга на земле,
не подумают о благоустройстве душевного имущества,
не установится благоустройство и земного имущества.
Черты такого необыкновенного великодушия стали ему казаться невероятными, и он
подумал про себя: «Ведь черт его знает, может быть, он просто хвастун, как все эти мотишки; наврет, наврет, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его, сказал он,
что недурно бы совершить купчую поскорее, потому что-де в человеке
не уверен: сегодня жив, а завтра и бог весть.
«Непонятно!» —
подумал про себя Чичиков и отправился тут же к председателю палаты, но председатель палаты так смутился, увидя его,
что не мог связать двух слов, и наговорил такую дрянь,
что даже им обоим сделалось совестно.
Думал он также и о том,
что надобно торопиться закупать, у кого какие еще находятся беглецы и мертвецы, ибо помещики друг перед другом спешат закладывать имения и скоро во всей России может
не остаться и угла,
не заложенного в казну.
— Да и приказчик — вор такой же, как и ты! — выкрикивала ничтожность так,
что было на деревне слышно. — Вы оба пиющие, губители господского, бездонные бочки! Ты
думаешь, барин
не знает вас? Ведь он здесь, ведь он вас слышит.
«
Что ж? почему ж
не проездиться? —
думал между тем Платонов. — Авось-либо будет повеселее. Дома же мне делать нечего, хозяйство и без того на руках у брата; стало быть, расстройства никакого. Почему ж, в самом деле,
не проездиться?»
Одна была такая разодетая, рюши на ней, и трюши, и черт знает
чего не было… я
думаю себе только: «черт возьми!» А Кувшинников, то есть это такая бестия, подсел к ней и на французском языке подпускает ей такие комплименты…
А я
думаю только то,
что не изволили ли вы тогда слишком поспешить.
— Ты, однако ж,
не сделал того,
что я тебе говорил, — сказал Ноздрев, обратившись к Порфирию и рассматривая тщательно брюхо щенка, — и
не подумал вычесать его?
Уже по одному собачьему лаю, составленному из таких музыкантов, можно было предположить,
что деревушка была порядочная; но промокший и озябший герой наш ни о
чем не думал, как только о постели.
«Ну
что, —
думали чиновники, — если он узнает только просто,
что в городе их вот-де какие глупые слухи, да за это одно может вскипятить
не на жизнь, а на самую смерть».
В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом так же красным, как самовар, так
что издали можно бы
подумать,
что на окне стояло два самовара, если б один самовар
не был с черною как смоль бородою.
— Да никакого толку
не добьетесь, — сказал проводник, — у нас бестолковщина. У нас всем, изволите видеть, распоряжается комиссия построения, отрывает всех от дела, посылает куды угодно. Только и выгодно у нас,
что в комиссии построения. — Он, как видно, был недоволен на комиссию построенья. — У нас так заведено,
что все водят за нос барина. Он
думает,
что всё-с как следует, а ведь это названье только одно.
Думали,
думали, толковали, толковали и наконец решили,
что не худо бы еще расспросить хорошенько Ноздрева.
Нужно заметить,
что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это
не то,
что у всех, — есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже
думают,
что лучшая часть лица их так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее,
что все молодые люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже
не взглянут, если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
Зять еще долго повторял свои извинения,
не замечая,
что сам уже давно сидел в бричке, давно выехал за ворота и перед ним давно были одни пустые поля. Должно
думать,
что жена
не много слышала подробностей о ярмарке.
— Константин Федорович! Платон Михайлович! — вскрикнул он. — Отцы родные! вот одолжили приездом! Дайте протереть глаза! Я уж, право,
думал,
что ко мне никто
не заедет. Всяк бегает меня, как чумы:
думает — попрошу взаймы. Ох, трудно, трудно, Константин Федорович! Вижу — сам всему виной!
Что делать? свинья свиньей зажил. Извините, господа,
что принимаю вас в таком наряде: сапоги, как видите, с дырами. Да
чем вас потчевать, скажите?
Платонов
не знал,
что и
думать.
— Вот говорит пословица: «Для друга семь верст
не околица!» — говорил он, снимая картуз. — Прохожу мимо, вижу свет в окне, дай,
думаю себе, зайду, верно,
не спит. А! вот хорошо,
что у тебя на столе чай, выпью с удовольствием чашечку: сегодня за обедом объелся всякой дряни, чувствую,
что уж начинается в желудке возня. Прикажи-ка мне набить трубку! Где твоя трубка?
«Экой скверный барин! —
думал про себя Селифан. — Я еще
не видал такого барина. То есть плюнуть бы ему за это! Ты лучше человеку
не дай есть, а коня ты должен накормить, потому
что конь любит овес. Это его продовольство:
что, примером, нам кошт, то для него овес, он его продовольство».
«Нет, если бы мне теперь, после этих страшных опытов, десять миллионов! —
подумал Хлобуев. — Э, теперь бы я
не так: опытом узнаешь цену всякой копейки». И потом, минуту
подумавши, спросил себя внутренне: «Точно ли бы теперь умней распорядился?» И, махнувши рукой, прибавил: «Кой черт! я
думаю, так же бы растратил, как и прежде», — и вышел из лавки, сгорая желанием знать,
что объявит ему Муразов.
— Фетюк просто! Я
думал было прежде,
что ты хоть сколько-нибудь порядочный человек, а ты никакого
не понимаешь обращения. С тобой никак нельзя говорить, как с человеком близким… никакого прямодушия, ни искренности! совершенный Собакевич, такой подлец!
Попробовали было заикнуться о Наполеоне, но и сами были
не рады,
что попробовали, потому
что Ноздрев понес такую околесину, которая
не только
не имела никакого подобия правды, но даже просто ни на
что не имела подобия, так
что чиновники, вздохнувши, все отошли прочь; один только полицеймейстер долго еще слушал,
думая,
не будет ли, по крайней мере, чего-нибудь далее, но наконец и рукой махнул, сказавши: «Черт знает
что такое!» И все согласились в том,
что как с быком ни биться, а все молока от него
не добиться.
«Вишь ты, — сказал один другому, — вон какое колесо!
что ты
думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или
не доедет?» — «Доедет», — отвечал другой.
Читатель, я
думаю, уже заметил,
что Чичиков, несмотря на ласковый вид, говорил, однако же, с большею свободою, нежели с Маниловым, и вовсе
не церемонился.
«Вот тебе на!» —
подумал Чичиков. Платонов ничего на это
не сказал, зная,
что Петух держался обычаев своих крепко. Нужно было остаться.
Чичиков потому
не думал о Хлобуеве,
что все мысли были заняты приобретенною покупкою.
— Я начинаю
думать, Платон,
что путешествие может, точно, расшевелить тебя. У тебя душевная спячка. Ты просто заснул, и заснул
не от пресыщения или усталости, но от недостатка живых впечатлений и ощущений. Вот я совершенно напротив. Я бы очень желал
не так живо чувствовать и
не так близко принимать к сердцу все,
что ни случается.
— Как
подумаешь, право,
чего не происходит на свете!
— Рассказывать
не будут напрасно. У тебя, отец, добрейшая душа и редкое сердце, но ты поступаешь так,
что иной
подумает о тебе совсем другое. Ты будешь принимать человека, о котором сам знаешь,
что он дурен, потому
что он только краснобай и мастер перед тобой увиваться.
— Иной раз, право, мне кажется,
что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все сделать — и ничего
не можешь. Все
думаешь — с завтрашнего дни начнешь новую жизнь, с завтрашнего дни примешься за все как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть
не бывало: к вечеру того же дни так объешься,
что только хлопаешь глазами и язык
не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.
Утопающий, говорят, хватается и за маленькую щепку, и у него нет в это время рассудка
подумать,
что на щепке может разве прокатиться верхом муха, а в нем весу чуть
не четыре пуда, если даже
не целых пять; но
не приходит ему в то время соображение в голову, и он хватается за щепку.
А денег-то от вас я
не возьму, потому
что, ей-богу, стыдно в такое время
думать о своей прибыли, когда умирают с голода.
С соболезнованием рассказывал он, как велика необразованность соседей помещиков; как мало
думают они о своих подвластных; как они даже смеялись, когда он старался изъяснить, как необходимо для хозяйства устроенье письменной конторы, контор комиссии и даже комитетов, чтобы тем предохранить всякие кражи и всякая вещь была бы известна, чтобы писарь, управитель и бухгалтер образовались бы
не как-нибудь, но оканчивали бы университетское воспитанье; как, несмотря на все убеждения, он
не мог убедить помещиков в том,
что какая бы выгода была их имениям, если бы каждый крестьянин был воспитан так, чтобы, идя за плугом, мог читать в то же время книгу о громовых отводах.
— Я вчера целый день
думала, — отвечала она сквозь слезы, — придумывала разные несчастия: то казалось мне,
что его ранил дикий кабан, то чеченец утащил в горы… А нынче мне уж кажется,
что он меня
не любит.
Подложили цепи под колеса вместо тормозов, чтоб они
не раскатывались, взяли лошадей под уздцы и начали спускаться; направо был утес, налево пропасть такая,
что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом ласточки; я содрогнулся,
подумав,
что часто здесь, в глухую ночь, по этой дороге, где две повозки
не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз десять в год проезжает,
не вылезая из своего тряского экипажа.
— Знаешь ли
что? — сказал я ему, — я пари держу,
что она
не знает,
что ты юнкер; она
думает,
что ты разжалованный…