Неточные совпадения
Среди
комнаты стояла Лизавета, с большим узлом в руках, и смотрела в оцепенении на убитую
сестру, вся белая как полотно и как бы не в силах крикнуть.
— Она слышала из другой
комнаты голоса переговаривавшихся
сестер.
— Что вы говорите! — вскрикнул он, когда княгиня сказала ему, что Вронский едет в этом поезде. На мгновение лицо Степана Аркадьича выразило грусть, но через минуту, когда, слегка подрагивая на каждой ноге и расправляя бакенбарды, он вошел в
комнату, где был Вронский, Степан Аркадьич уже вполне забыл свои отчаянные рыдания над трупом
сестры и видел в Вронском только героя и старого приятеля.
И, сказав эти слова, она взглянула на
сестру и, увидев, что Долли молчит, грустно опустив голову, Кити, вместо того чтобы выйти из
комнаты, как намеревалась, села у двери и, закрыв лицо платком, опустила голову.
Она испытывала чувство в роде того, какое испытывала в детстве, когда под наказанием была заперта в своей
комнате и слушала весёлый смех
сестёр.
Она, однако, не потеряла головы и немедленно выписала к себе
сестру своей матери, княжну Авдотью Степановну Х……ю, злую и чванную старуху, которая, поселившись у племянницы в доме, забрала себе все лучшие
комнаты, ворчала и брюзжала с утра до вечера и даже по саду гуляла не иначе как в сопровождении единственного своего крепостного человека, угрюмого лакея в изношенной гороховой ливрее с голубым позументом и в треуголке.
Они уехали, а мы остались одни с няней Анной Трофимовной, и все жили внизу, в одной
комнате. Помню я, сидим мы вечером, няня качает
сестру и носит по
комнате: у нее животик болел, а я куклу одеваю. А Параша, девушка наша, и дьячиха сидят у стола, пьют чай и разговаривают; и всё про Пугачева. Я куклу одеваю, а сама все слушаю, какие страсти дьячиха рассказывает.
— Не топай, — попросила Дуняша в коридоре. — Они, конечно, повезли меня ужинать, это уж — всегда! Очень любезные, ну и вообще… А все-таки — сволочь, — сказала она, вздохнув, входя в свою
комнату и сбрасывая с себя верхнее платье. — Я ведь чувствую: для них певица,
сестра милосердия, горничная — все равно прислуга.
Теперь, взглянув в коридор сквозь щель неплотно прикрытой двери, Клим увидал, что черный человек затискивает в
комнату свою, как подушку в чемодан, пышную, маленькую
сестру квартирохозяйки, — затискивает и воркует в нос...
— Мое имя — Айно, можно говорить Анна Алексеевна. Та, — она указала на дверь в
комнату отца, —
сестра, Христина.
Жил я не в трактире, а у
сестры мачехи, она сдавала
комнаты со столом для гимназистов.
— А вот идет сюда матушка с
сестрами! — сказал Григорий Григорьевич, — следовательно, обед готов. Пойдемте! — При сем он потащил Ивана Федоровича за руку в
комнату, в которой стояла на столе водка и закуски.
— Вынь все из него и положи в моей
комнате, — сказал он, — а чемодан вынеси куда-нибудь на чердак. — Вам, бабушка, и вам, милые
сестры, я привез кое-какие безделицы на память… Надо бы принести их сюда…
— Ничего, бабушка. Я даже забывал, есть ли оно, нет ли. А если припоминал, так вот эти самые
комнаты, потому что в них живет единственная женщина в мире, которая любит меня и которую я люблю… Зато только ее одну и больше никого… Да вот теперь полюблю
сестер, — весело оборотился он, взяв руку Марфеньки и целуя ее, — все полюблю здесь — до последнего котенка!
В это время он женился на дочери содержателя меблированных
комнат, с которой он познакомился у своей
сестры, а
сестра жила с его отцом в доме, купленном для нее на Тверском бульваре.
Мы вошли в рабочие
комнаты, и девушки, занимавшиеся в них, тоже показались мне одеты как дочери,
сестры, молодые жены этих чиновников: на одних были шелковые платья, из простеньких шелковых материй, на других барежевые, кисейные.
Да человек тысяча или больше: «здесь не все; кому угодно, обедают особо, у себя»; те старухи, старики, дети, которые не выходили в поле, приготовили все это: «готовить кушанье, заниматься хозяйством, прибирать в
комнатах, — это слишком легкая работа для других рук, — говорит старшая
сестра, — ею следует заниматься тем, кто еще не может или уже не может делать ничего другого».
Раз весною 1834 года пришел я утром к Вадиму, ни его не было дома, ни его братьев и
сестер. Я взошел наверх в небольшую
комнату его и сел писать.
Гаев. Режу в угол! Когда-то мы с тобой,
сестра, спали вот в этой самой
комнате, а теперь мне уже пятьдесят один год, как это ни странно…
Nicolas подхватил Привалова под руку и потащил через ряд
комнат к буфету, где за маленькими столиками с зеленью — тоже затея Альфонса Богданыча, — как в загородном ресторане, собралась самая солидная публика: председатель окружного суда, высокий старик с сердитым лицом и щетинистыми бакенбардами, два члена суда, один тонкий и длинный, другой толстый и приземистый; прокурор Кобяко с длинными казацкими усами и с глазами навыкате; маленький вечно пьяненький горный инженер; директор банка, женатый на
сестре Агриппины Филипьевны; несколько золотопромышленников из крупных, молодцеватый старик полицеймейстер с военной выправкой и седыми усами, городской голова из расторговавшихся ярославцев и т. д.
Но по тому, как расположились обе стороны, сомнений уже быть не могло: его мать и
сестра сидели в стороне как оплеванные, а Настасья Филипповна даже и позабыла, кажется, что они в одной с нею
комнате…
— Что ж, это ясно было, — сказал он, подумав, — конец, значит! — прибавил он с какою-то странною усмешкой, лукаво заглядывая в лицо
сестры и всё еще продолжая ходить взад и вперед по
комнате, но уже гораздо потише.
На обстоятельную, но отрывистую рекомендацию Гани (который весьма сухо поздоровался с матерью, совсем не поздоровался с
сестрой и тотчас же куда-то увел из
комнаты Птицына) Нина Александровна сказала князю несколько ласковых слов и велела выглянувшему в дверь Коле свести его в среднюю
комнату. Коля был мальчик с веселым и довольно милым лицом, с доверчивою и простодушною манерой.
Но тут не утерпели обе
сестры и прыснули со смеху. Аделаида давно уже заметила в подергивающихся чертах лица Аглаи признаки быстрого и неудержимого смеха, который она сдерживала покамест изо всей силы. Аглая грозно было посмотрела на рассмеявшихся
сестер, но и секунды сама не выдержала и залилась самым сумасшедшим, почти истерическим хохотом; наконец вскочила и выбежала из
комнаты.
— Нет, вот этого уж не позволю, не позволю! — вскипела вдруг гневом Лизавета Прокофьевна и быстро устремилась вслед за Аглаей. За нею тотчас же побежали и
сестры. В
комнате остались князь и отец семейства.
Младшая
сестра ее, разевавшая рот, заснула в следующей
комнате, на сундуке, но мальчик, сын Лебедева, стоял подле Коли и Ипполита, и один вид его одушевленного лица показывал, что он готов простоять здесь на одном месте, наслаждаясь и слушая, хоть еще часов десять сряду.
Вообще в новом доме всем жилось хорошо, хотя и было тесновато. Две
комнаты занимали молодые, в одной жили Емельян и Симон, в четвертой — Михей Зотыч, а пятая носила громкое название конторы, и пока в ней поселился Вахрушка. Стряпка Матрена поступила к молодым, что послужило предметом серьезной ссоры между
сестрами.
Харитина посидела еще из приличия и ушла в
комнату к
сестре Агнии, чего раньше никогда не делала.
Серафима Харитоновна тихо засмеялась и еще раз поцеловала
сестру. Когда вошли в
комнату и Серафима рассмотрела суслонскую писаршу, то невольно подумала: «Какая деревенщина стала наша Анна! Неужели и я такая буду!» Анна действительно сильно опустилась, обрюзгла и одевалась чуть не по-деревенски. Рядом с ней Серафима казалась барыней. Ловко сшитое дорожное платье сидело на ней, как перчатка.
Не успел уйти Веденеев, как Лиза, отворив дверь в свою
комнату, наткнулась на
сестру. Все время Наташа простояла у двери и в щелочку все глядела на Веденеева.
Но ее уж не было. Горностайкой выпрыгнула она из
комнаты. Следом за
сестрой пошла и Лизавета Зиновьевна.
Несколько дней сряду я ходил по опустелым
комнатам, где прежде ютились братья и
сестры, и заглядывал во все углы.
С утра до вечера они сидели одни в своем заключении. У Ольги Порфирьевны хоть занятие было. Она умела вышивать шелками и делала из разноцветной фольги нечто вроде окладов к образам. Но Марья Порфирьевна ничего не умела и занималась только тем, что бегала взад и вперед по длинной
комнате, производя искусственный ветер и намеренно мешая
сестре работать.
Но вот наконец его день наступил. Однажды, зная, что Милочка гостит у родных, он приехал к ним и, вопреки обыкновению, не застал в доме никого посторонних. Был темный октябрьский вечер;
комната едва освещалась экономно расставленными сальными огарками; старики отдыхали; даже
сестры точно сговорились и оставили Людмилу Андреевну одну. Она сидела в гостиной в обычной ленивой позе и не то дремала, не то о чем-то думала.
Беспрерывно слышится хлопанье наружными дверями, в
комнатах настужено, не метено, на полах отпечатлелись следы сапогов, подбитых гвоздями; и матушка и
сестра целые дни ходят неодетые.
Коварная Александра успела уже за это время сбегать к управляющему домом пожаловаться, что вот, мол, приехал Лихонин с какой-то девицей, ночевал с ней в
комнате, а кто она, того Александра не знает, что Лихонин говорит, будто двоюродная
сестра, а паспорта не предъявил.
В другой
комнате на полу горела свеча, слышалось дыхание спавших братьев и
сестры, а за окном вздыхал ветер…
Когда мы вошли в залу, мать сидела на своем обычном месте за работой, а
сестра вышла поглядеть из своей
комнаты и остановилась в дверях.
Забыв, в которую дверь мы вошли, а пуще в рассеянности, я отворил одну из них, и вдруг, в длинной и узкой
комнате, увидел сидевшую на диване —
сестру мою Лизу.
Последний взгляд, проводивший меня из
комнаты, был укорительный взгляд
сестры; она строго качала мне вслед головой.
В
комнате, даже слишком небольшой, было человек семь, а с дамами человек десять. Дергачеву было двадцать пять лет, и он был женат. У жены была
сестра и еще родственница; они тоже жили у Дергачева.
Комната была меблирована кое-как, впрочем достаточно, и даже было чисто. На стене висел литографированный портрет, но очень дешевый, а в углу образ без ризы, но с горевшей лампадкой. Дергачев подошел ко мне, пожал руку и попросил садиться.
Не слушайте сестрицы; ну, чего дедушку глядеть: такой страшный, одним глазом смотрит…» Каждое слово Параши охватывало мою душу новым ужасом, а последнее описание так меня поразило, что я с криком бросился вон из гостиной и через коридор и девичью прибежал в
комнату двоюродных
сестер; за мной прибежала Параша и сестрица, но никак не могли уговорить меня воротиться в гостиную.
Две детские
комнаты, в которых я жил вместе с
сестрой, выкрашенные по штукатурке голубым цветом, находившиеся возле спальной, выходили окошками в сад, и посаженная под ними малина росла так высоко, что на целую четверть заглядывала к нам в окна, что очень веселило меня и неразлучного моего товарища — маленькую сестрицу.
Мать, заметив, что такие разговоры меня смущают, сейчас увела нас с
сестрой в нашу угловую
комнату, даже пригласила к нам двоюродных сестриц.
Войдя в первую
комнату, обставленную койками, на которых лежали раненые, и пропитанную этим тяжелым, отвратительно-ужасным гошпитальным запахом, они встретили двух
сестер милосердия, выходивших им навстречу.
Тогда впечатления дня невольно возникали в воображении при неперестающих заставлявших дрожать стекла в единственном окне звуках бомбардирования и снова напоминали об опасности: то ему грезились раненые и кровь, то бомбы и осколки, которые влетают в
комнату, то хорошенькая
сестра милосердия, делающая ему, умирающему, перевязку и плачущая над ним, то мать его, провожающая его в уездном городе и горячо со слезами молящаяся перед чудотворной иконой, и снова сон кажется ему невозможен.
Бахарев встал и начал ходить по
комнате, стараясь ступать возможно тише, как волтижорский и дрессированный конь, беспрестанно смотря на задумчивое лицо пишущей
сестры.
Пансионерка расцеловала
сестру за
комнату, за дарованную ей свободу, за конфекты, за ленты, которыми ее дарила госпожа Мечникова, и водворилась на жительство в ее квартире.
Старик не взглянул на нее и ничего не ответил. Лиза подошла к двери материной
комнаты;
сестра ее не пустила к Ольге Сергеевне.
— Вот здесь мы будем спать с тобою, Агата, — говорила Мечникова, введя за собою
сестру в свою спальню, — здесь будет наша зала, а тут твой кабинетец, — докончила она, введя девушку в известную нам узенькую комнатку. — Здесь ты можешь читать, петь, работать и вообще делать что тебе угодно. В своей
комнате ты полная госпожа своих поступков.