Неточные совпадения
Да, может быть, боязни тайной,
Чтоб
муж иль свет не угадал
Проказы, слабости случайной…
Всего, что мой Онегин знал…
Надежды нет! Он уезжает,
Свое безумство проклинает —
И, в нем глубоко погружен,
От света вновь отрекся он.
И в молчаливом
кабинетеЕму припомнилась пора,
Когда жестокая хандра
За ним гналася в шумном свете,
Поймала, за ворот взяла
И в темный угол заперла.
Она велела сказать
мужу, что приехала, прошла в свой
кабинет и занялась разбором своих вещей, ожидая, что он придет к ней.
Алексей Александрович прошел в ее
кабинет. У ее стола боком к спинке на низком стуле сидел Вронский и, закрыв лицо руками, плакал. Он вскочил на голос доктора, отнял руки от лица и увидал Алексея Александровича. Увидав
мужа, он так смутился, что опять сел, втягивая голову в плечи, как бы желая исчезнуть куда-нибудь; но он сделал усилие над собой, поднялся и сказал...
Она быстро пошла в дом, в свой
кабинет, села к столу и написала
мужу...
Взяв его под руку и тяжело опираясь на нее, она с подозрительной осторожностью прошла в
кабинет, усадила
мужа на диван и даже подсунула за спину его подушку.
Вера Павловна нежится; в своей комнате бывает она теперь только, когда
мужа нет дома или когда он работает, — да нет, и когда работает, она часто сидит у него в
кабинете; когда заметит, что мешает, что работа требует полного внимания, тогда зачем же мешать?
Она бросалась в постель, закрывала лицо руками и через четверть часа вскакивала, ходила по комнате, падала в кресла, и опять начинала ходить неровными, порывистыми шагами, и опять бросалась в постель, и опять ходила, и несколько раз подходила к письменному столу, и стояла у него, и отбегала и, наконец, села, написала несколько слов, запечатала и через полчаса схватила письмо, изорвала, сожгла, опять долго металась, опять написала письмо, опять изорвала, сожгла, и опять металась, опять написала, и торопливо, едва запечатав, не давая себе времени надписать адреса, быстро, быстро побежала с ним в комнату
мужа, бросила его да стол, и бросилась в свою комнату, упала в кресла, сидела неподвижно, закрыв лицо руками; полчаса, может быть, час, и вот звонок — это он, она побежала в
кабинет схватить письмо, изорвать, сжечь — где ж оно? его нет, где ж оно? она торопливо перебирала бумаги: где ж оно?
Раньше она как-то индифферентно относилась к этим двум половинам, но теперь их смысл для нее выяснился вполне: Марья Степановна и не думала смиряться, чтобы по крайней мерс дойти до
кабинета больного
мужа, — напротив, она, кажется, никогда еще не блюла с такой щепетильностью святую отчужденность своей половины, как именно теперь.
Антонида Ивановна вошла, оглядела пустой
кабинет и только теперь заметила на себе пристальный мутный взгляд
мужа.
В
кабинете были только трое: доктор Кацман, напрасно старавшийся привести покойного в чувство, и Дидя с
мужем. Устенька вошла за банковскими дельцами и с ужасом услышала, как говорил Штофф, Мышникову...
Нам отвели большой
кабинет, из которого была одна дверь в столовую, а другая — в спальню; спальню также отдали нам; в обеих комнатах, лучших в целом доме, Прасковья Ивановна не жила после смерти своего
мужа: их занимали иногда почетные гости, обыкновенные же посетители жили во флигеле.
Пружина безмятежного приюта действовала: Зина уезжала к
мужу. Она энергически протестовала против своей высылки, еще энергичнее протестовала против этого мать ее, но всех энергичнее был Егор Николаевич. Объявив свою непреклонную волю, он ушел в
кабинет, многозначительно хлопнул дверью, велел кучерам запрягать карету, а горничной девушке Зины укладывать ее вещи. Бахарев отдал эти распоряжения таким тоном, что Ольга Сергеевна только проговорила...
Муж лег в
кабинете, да как все в доме уснуло, он тягу.
Марья Михайловна, бледная и трепещущая, выслушала
мужа, запершись в его
кабинете, и уже не плакала, а тихо объявила: «Мы, Васенька, должны ехать с отцом в Швейцарию».
— Тогда, — продолжал он, —
муж может спать покойно, когда жена и не подле него, или сидеть беззаботно в
кабинете, когда она спит…
После ухода Зыковой и князя, Стефания Павловна пошла в
кабинет и рассказала
мужу и Николаю Николаевичу историю поднесенного князем Шестовым подарка. Они хохотали до слез.
Князь Василий в это время только что вернулся из какого-то заседания, а потому через несколько минут явился в
кабинет супруги, блистая всеми регалиями. Это был высокий, красивый старик — князю было под шестьдесят — с громадной лысиной «государственного
мужа» и длинными седыми баками — «одно из славных русских лиц».
Ошеломленная переданным ей сыном известием о его любви к той женщине, от которой она его, казалось, так искусно устранила, княгиня решила сообщить завтра же все
мужу и вместе с ним придумать способ спасти своего любимца из рук этой злодейки. На другой день ее ожидал новый сюрприз. Князь Василий, которого она только что думала пригласить к себе для переговоров, бледный, расстроенный явился в ее
кабинет.
За свою сибирскую долголетнюю службу Иван Флегонтович скопил изрядный капитал, и хотя не любил говорить об этом, но сам предложил и аккуратно платил сыну и снохе тридцать рублей в месяц за стол и квартиру, — что было в хозяйстве большим подспорьем, тем более, что Стеша даже не переменила квартиры, устроив отцу
мужа кабинет последнего, и перенеся письменный стол в довольно обширную спальню.
Хор певчих, парадные шаферы, плошки, музыка, золото, блеск, духи встретили молодую; вся дворня стояла в сенях, добиваясь увидеть молодых, камердинерова жена в том числе; ее
муж, как высший сановник передней, распоряжался в
кабинете и спальне.
— Что такое вы говорите! — сказала уж с удивлением Муза Николаевна. — Аркадий, подтверди, пожалуйста, поет или нет Петр Александрыч! — крикнула она
мужу в
кабинет.
В почтительной позе и склонив несколько набок свою сухощавую голову, стоял перед Тулузовым, сидевшим величаво в богатом
кабинете, дверь которого была наглухо притворена, знакомый нам маляр Савелий Власьев,
муж покойной Аксюши.
Поутру Катрин думала нежностью поправить дело и до чаю еще вышла в
кабинет к
мужу. Ченцов, одетый в охотничий костюм, сидел, насупившись, перед туалетным столом.
Был первый час дня. Петра Валерьяновича не было дома, он куда-то уехал по делам. Ольга Николаевна сводила счеты в
кабинете, а Екатерина Петровна сидела в угловой гостиной за пяльцами. Она вышивала
мужу туфли и, надо сознаться, что вышивала не очень прилежно, так как работа была начата чуть ли не с первой недели после их брака.
— На два слова в
кабинет, Вихров! — И они пошли. Белобрысый
муж m-me Пиколовой тоже последовал за ними, как-то глупо улыбаясь своим широким ртом.
— Кто там, Аксинья? — спросил я, свешиваясь с балюстрады внутренней лестницы (квартира у врача была в двух этажах: вверху —
кабинет и спальни, внизу — столовая, еще одна комната — неизвестного назначения — и кухня, в которой и помещалась эта Аксинья — кухарка — и
муж ее, бессменный сторож больницы).
Сидит однажды зверь лесной (это
мужа они так шутя прозвали) у себя в
кабинете запершись, над бумагой свирепствует. Стучатся. Входит Порфирий Петрович, и прямо в ноги.
В этот самый момент княгиня Зинаида Сергеевна, которой доложили о беседе с Степаном, об отправке последнего в больницу и о том, что князь, после разговора со своим камердинером заперся в
кабинете и не велел себя беспокоить, шла узнать у
мужа, что случилось.
После завтрака Фанни Михайловна прошла вместе с
мужем в его
кабинет. Она пробыла с ним с глазу на глаз около часа и вышла расстроенная, с заплаканными глазами, видимо, не смягчив его гнев на сына.
Остальные сотрапезники сидели за столом в недоумении. Бодро встала одна Глафира. Она показала
мужу рукой на дверь
кабинета и, взяв письмо из его рук, сказала ему по-французски...
Она заперлась в спальне и предоставила своему
мужу полную свободу размышлять о своей выходке наедине в его
кабинете.
Год тому назад этот двадцатидвухлетний молодой человек впервые взошел в
кабинет Глафиры для передачи какого-то незначащего поручения ее
мужа.
Майор и генеральша решили не посылать депеши, чтобы не смущать Подозерова, а написали простое извещение Форовой, предоставляя ее усмотрению сказать или не сказать
мужу Лары о ее возвращении, и затем уехали. Филетер Иванович ночевал в
кабинете у генерала и рано утром отправился к Бодростиным для переговоров с Висленевым, а к вечеру возвратился с известием, что он ездил не по что и привез ничего.
Княгиня снова осталась одна в своем
кабинете и пробовала заняться просмотром хозяйственных книг, но образ Никиты —
мужа Ульяны, которого она никогда в жизни не видала, рисовался перед ее глазами в разных видах. Ей даже подумалось, что он явился выходцем из могилы, чтобы потребовать у ней отчета в смерти его жены. Княгиня задрожала. Это настроение было, по счастью, прервано докладом, что ужин подан.
Николай Евграфович никогда с таким аппетитом не обедал, как в этот день. После обеда, когда Вера принесла Алмазову в
кабинет стакан чаю,
муж и жена вдруг одновременно засмеялись и поглядели друг на друга.
Он фофан — и больше ничего, и это счастье его, что вы ему могли такое место доставить по акцизу; а вы молодчина и все уладили; и место
мужу выхлопотали, и чудесно у вас тут! — добавил он, заглянув насколько мог по всем видным из залы комнатам и, заметив в освобожденном от всяких убранств
кабинете кучу столпившихся у порога детей, добавил...
Жена его, женщина тихая и степенная, казавшаяся старше
мужа, несколько раз при Передонове входила в
кабинет и каждый раз спрашивала у
мужа какие-то точные сведения об уездных делах.
И желание его видеть стало расти в Марье Орестовне с каждым часом. Только она не примет его в спальне… Тут такой запах… Она велит перенести себя в свой
кабинет… Он не должен знать, какая у нее болезнь. Строго-настрого накажет она брату и
мужу ничего ему не говорить… Лицо у ней бледно, но то же самое, как и перед болезнью было.
— Для чего бы то ни было, я имею полное право, когда хочу, приходить к моему
мужу, а путь очень прост. Вам стоило обратить внимание на глубину двери, ведущей отсюда в
кабинет, чтобы догадаться, что в толстой стене, разделяющей эти комнаты, устроена лестница, ведущая наверх, а в боковой стене двери есть другая, маленькая дверь, запирающаяся только изнутри, и ключ от которой находится у меня. Удовлетворено ли ваше любопытство?
В этот самый момент щелкнул замок потайной двери и в
кабинете появилась Ирена Станиславовна. Увидав лежавший у дивана труп своего
мужа, она, казалось, не была не только поражена, но даже удивлена. Точно она ожидала этого. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.
Ирина обмерила
мужа взглядом с ног до головы, повернулась к нему спиной и ушла в свой
кабинет.
Ей было жаль покойного Владимира Яковлевича, очень жаль. Она в течение почти двух недель не могла отделаться от впечатления, произведенного на нее мертвым князем, лежащим в
кабинете, но… и только. Мысли ее почему-то вертелись более около нее самой, нежели около человека, который через короткий промежуток времени должен был сделаться ее
мужем.
Кучер, который даже весь вздрогнул, как бы ощущая на своей спине удары палок, усердно стал погонять лошадей и вскоре сани Салтыковой въехали в ворота ее роскошного дома. По приезде домой, Дарья Николаевна прошла к себе, а затем направилась на половину
мужа. Подходя к его
кабинету, она замедлила шаги и подошла к двери на цыпочках.
Мысль ее перенеслась на
мужа и на Фимку, которая, как она знала, находилась в его
кабинете.
Зоя. Я сейчас позову
мужа. (Подходит к дверям
кабинета.) Аполлон, Аполлон!
Его глаза затуманенным взглядом остановились на фасаде дачи, построенной в виде терема, с петушками на острых крышах и башенкой, где он устроил себе
кабинет. Ведь здесь они не живут, а скрываются. И дела его пошли бойко на утаенные деньги, и та, кого считают его женой, украдена им у законного
мужа.
Не жаль ей этого домика, хотя в нем, благодаря ее присмотру, все еще свежо и нарядно. Опрятность принесла она с собою из родительского дома. В
кабинете у
мужа, по ту сторону передней, только слава, что «шикарно», — подумала она ходячим словом их губернского города, а ни к чему прикоснуться нельзя: пыль, все кое-как поставлено и положено. Но Север Львович не терпит, чтобы перетирали его вещи, дотрагивались до них… Он называет это: «разночинская чистоплотность».
Обыкновенно она ложилась часу в первом и не ждала
мужа. Он возвращался в два, в три. И сегодня Захар будет его ждать, пожалуй, до рассвета. Если Север Львович проигрался, он разденется у себя в
кабинете, на цыпочках войдет в спальню и ляжет на свою постель так тихо, что она почти никогда не проснется. Но чуть только ему повезло — он входит шумно, непременно разбудит ее, начнет хвалиться выигрышем, возбужденно забрасывать ее вопросами, выговаривать ей, что она сонная…
На этот раз Лаевскому больше всего не понравилась у Надежды Федоровны ее белая, открытая шея и завитушки волос на затылке, и он вспомнил, что Анне Карениной, когда она разлюбила
мужа, не нравились прежде всего его уши, и подумал: «Как это верно! как верно!» Чувствуя слабость и пустоту в голове, он пошел к себе в
кабинет, лег на диван и накрыл лицо платком, чтобы не надоедали мухи.
— Ай! — раздался вслед затем ее пронзительный крик, и когда Елпидифор Мартыныч достиг
кабинета, то увидал там княгиню без чувств, уже распростертую у трупа
мужа.