Неточные совпадения
— А вы думали нет? Подождите, я и вас проведу, — ха, ха, ха! Нет, видите ли-с, я вам всю правду скажу. По
поводу всех этих вопросов, преступлений, среды, девочек мне вспомнилась теперь, — а впрочем, и всегда интересовала меня, — одна ваша статейка. «О преступлении»… или как там у вас, забыл название, не помню. Два месяца назад
имел удовольствие в «Периодической речи» прочесть.
—
Имел даже честь и счастие встретить вашу сестру, — образованная и прелестная особа. Признаюсь, я пожалел, что мы тогда с вами до того разгорячились. Казус! А что я вас тогда, по
поводу вашего обморока, некоторым взглядом окинул, — то потом оно самым блистательным образом объяснилось! Изуверство и фанатизм! Понимаю ваше негодование. Может быть, по
поводу прибывшего семейства квартиру переменяете?
Ей казалось, что он, зная это, скорее может разлюбить ее; а она ничего так не боялась теперь, хотя и не
имела к тому никаких
поводов, как потерять его любовь.
Первая война «за просвещение»
имела, как уже сказано выше,
поводом горчицу и началась в 1780 году, то есть почти вслед за прибытием Бородавкина в Глупов.
— Помилосердуйте, я Карамазов, Дмитрий Карамазов,
имею к вам предложение… выгодное предложение… весьма выгодное… именно по
поводу рощи.
Председатель, обратившись к подсудимому, спросил: не
имеет ли он чего заметить по
поводу данных показаний?
Эта черта искусства связана отнюдь не с религиозным характером его тем, — в сущности искусство и не
имеет тем, а только знает художественные
поводы — точки, на которых загорается луч красоты.
Она определяет ту его внешнюю границу, за которую невозможно отклоняться, но она отнюдь не адекватна догмату, не исчерпывает его содержания, и прежде всего потому, что всякая догматическая формула, как уже сказано, есть лишь логическая схема, чертеж целостного религиозного переживания, несовершенный его перевод на язык понятий, а затем еще и потому, что, возникая обычно по
поводу ереси, — «разделения» (αϊρεσις — разделение), она преследует по преимуществу цели критические и потому
имеет иногда даже отрицательный характер: «неслиянно и нераздельно», «одно Божество и три ипостаси», «единица в троице и троица в единице».
Тургенева я не приобрел в сотрудники в 1864 году, но мой визит к нему и разговор по
поводу моей просьбы о сотрудничестве остались в моей памяти, и я уже
имел случай вспоминать о них в печати в другие годы — и до кончины его, и после.
Но если б не инцидент с Самойловым, я как начинающий автор не
имел бы.
повода особенно жаловаться. Публика приняла мою комедию благосклонно, поставлена она была в бенефис даровитого актера, сделавшегося к началу своего второго сезона в Петербурге уже любимцем публики.
Но мы уже привязались друг к другу, и с тех пор 40 лет делим и радость и горе, и не
имели еще
повода жалеть, что согласились в ноябре 1872 года быть мужем и женой.
Мне как писателю, начавшему с ответственных произведений, каковы были мои пьесы, не было особенной надобности в роли фельетониста. Это сделалось от живости моего темперамента, от желания
иметь прямой
повод усиленно наблюдать жизнь тогдашнего Петербурга. Это и беллетристу могло быть полезным. Материального импульса тут не было… Заработок фельетониста давал очень немного. Да и вся-то моя кампания общественного обозревателя не пошла дальше сезона и к лету была прервана возвращением в деревню.
Все это было очень искренно, горячо, жизненно — и в то же время, однако, слишком прямолинейно и преисполнено узкоидейного реализма. Таким неистовым поборником русского искусства оставался Стасов до самой своей смерти. И мы с ним — в последние годы его жизни —
имели нескончаемые споры по
поводу книги Толстого об искусстве.
С удивительным наслаждением Калугин почувствовал себя дома, вне опасности, и, надев ночную рубашку, лежа в постели уж рассказал Гальцину подробности дела, передавая их весьма естественно, — с той точки зрения, с которой подробности эти доказывали, что он, Калугин, весьма дельный и храбрый офицер, на что, мне кажется, излишне бы было намекать, потому что это все знали и не
имели никакого права и
повода сомневаться, исключая, может быть, покойника ротмистра Праскухина, который, несмотря на то, что, бывало, считал за счастие ходить под руку с Калугиным, вчера только по секрету рассказывал одному приятелю, что Калугин очень хороший человек, но, между нами будь сказано, ужасно не любит ходить на бастионы.
— Ну ведь вот то-то и есть, что с вами не сговоришь. Отчего ж я думаю иначе? Верно уж я
имею свои основания, — заговорил Белоярцев, позволивший себе по
поводу экстренного случая и с Лизою беседовать в своем любимом тоне.
Затем один из учеников вышел вперед, и учитель французского языка спросил его: «Не
имеет ли он им что-нибудь сказать по
поводу высокого посещения рассадника наук?» Ученик тотчас же начал на каком-то франко-церковном наречии: «Коман пувонн ну поверь анфан ремерсиерь лилюстрь визитерь» [Как нам, бедным детям, отблагодарить знаменитого посетителя (от фр. comment pouvons-nous pauvres enfants remercier l’illustre visiteur).].
— Кто ж может сказать? Здесь и сказать даже некому! — возразил Егор Егорыч прежним встревоженным тоном. — Но ты, может быть,
имеешь какой-нибудь другой более серьезный
повод не желать его приезда сюда?
Добрый властитель Москвы по
поводу таких толков
имел наконец серьезное объяснение с обер-полицеймейстером; причем оказалось, что обер-полицеймейстер совершенно не знал ничего этого и, возвратясь от генерал-губернатора, вызвал к себе полицеймейстера, в районе которого случилось это событие, но тот также ничего не ведал, и в конце концов обнаружилось, что все это устроил без всякого предписания со стороны начальства толстенький частный пристав, которому обер-полицеймейстер за сию проделку предложил подать в отставку; но важеватый друг актеров, однако, вывернулся: он как-то долез до генерал-губернатора, встал перед ним на колени, расплакался и повторял только: «Ваше сиятельство!
— Но как же влюбиться до безумия? — возразила она. — Для этого надобно
иметь какой-нибудь
повод и чтобы хоть сколько-нибудь на это человека поощряли.
Как ни стараются они провести между собою разграничительную черту, как ни уверяют друг друга, что такие-то мнения может
иметь лишь несомненный жулик, а такие-то — бесспорнейший идиот, мне все-таки сдается, что мотив у них один и тот же, что вся разница в том, что один делает руладу вверх, другой же обращает ее вниз, и что нет даже
повода задумываться над тем, кого целесообразнее обуздать: мужика или науку.
Взвешивая все эти выгоды и сравнивая их с теми жертвами, которые государство, взамен их, от него требует, буржуа не может не сознавать, что последние почти ничтожны, и потому редко ропщет по их
поводу (между прочим, он понимает и то, что всегда
имеет возможность эти жертвы разложить на других).
Разноречие это, впрочем,
имеет и свою хорошую сторону, потому что позволяет нам, в свободное от забот о служебной карьере время, разнообразить наши беседы живою полемикой по
поводу бесчисленных вопросов, которыми так богата современная русская жизнь.
Сначала меня занимала эта беспардонная игра страстей, разгоравшаяся по
поводу какой-нибудь Ковалихи или Тараканихи, потому что я
имел наивность видеть в ней выражение настоятельно говорившего чувства собственности; но потом, всмотревшись ближе, я убедился, что принцип собственности, в смысле общественной основы, играет здесь самую жалкую, почти призрачную роль.
— Но я еще лучше понимаю, что если б она пожелала видеть во мне танцмейстера, то это было бы много полезнее. Я отплясывал бы, но, по крайней мере, вреда никому бы не делал. А впрочем, дело не в том: я не буду ни танцмейстером, ни адвокатом, ни прокурором — это я уж решил. Я буду медиком; но для того, чтоб сделаться им, мне нужно пять лет учиться и в течение этого времени
иметь хоть какие-нибудь средства, чтоб существовать. Вот по этому-то
поводу я и пришел с вами переговорить.
Князь Александр Голицын опередил всех своих сотоварищей, решившись настоять на выполнении воли покойного императора; по мере того, как члены входили в залу, он отводил их в сторону и рассказывал им, какое объяснение он
имел с великим князем Николаем Павловичем по
поводу присяги, данной Константину.
Я забыл сказать, что оба брата Захаревские
имеют довольно странные имена: старший называется Иларион Ардальоныч, а младший — Виссарион Ардальоныч. Разговор, разумеется, начался о моей ссылке и о причине, подавшей к этому
повод. Иларион Захаревский несколько раз прерывал меня, поясняя брату с негодованием некоторые обстоятельства. Но тот выслушал все это весьма равнодушно.
Чтобы объяснить эти слова Клеопатры Петровны, я должен сказать, что она
имела довольно странный взгляд на писателей; ей как-то казалось, что они непременно должны были быть или люди знатные, в больших чинах, близко стоящие к государю, или, по крайней мере, очень ученые, а тут Вихров, очень милый и дорогой для нее человек, но все-таки весьма обыкновенный, хочет сделаться писателем и пишет; это ей решительно казалось заблуждением с его стороны, которое только может сделать его смешным, а она не хотела видеть его нигде и ни в чем смешным, а потому, по
поводу этому, предполагала даже поговорить с ним серьезно.
— Совершенно справедливо, все они — дрянь! — подтвердил Павел и вскоре после того, по
поводу своей новой, как сам он выражался, религии,
имел довольно продолжительный спор с Неведомовым, которого прежде того он считал было совершенно на своей стороне. Он зашел к нему однажды и нарочно завел с ним разговор об этом предмете.
Поэтому всякая дамочка не только с готовностью, но и с наслаждением устремляется к курортам, зная, что тут дело совсем не в том, в каком положении находятся легкие или почки, а в том, чтоб
иметь законный
повод но пяти раз в день одеваться и раздеваться.
Ибо можно ли называть желаниями те мелкие вожделения, исключительно направленные к материяльной стороне жизни, к доставлению крошечных удобств, которые
имеют то неоцененное достоинство, что устраняют всякий
повод для тревог души и сердца?
— Умный человек-с, — говаривал мне иногда по этому
поводу крутогорский инвалидный начальник, — не может быть злым, потому что умный человек понятие имеет-с, а глупый человек как обозлится, так просто, без всякого резона, как индейский петух, на всех бросается.
В это самое время мой камердинер шепнул мне на ухо, что меня дожидается в передней полицеймейстер. Хотя я
имел душу и сердце всегда открытыми, а следовательно, не знал за собой никаких провинностей, которые давали бы
повод к знакомству с полицейскими властями, однако ж встревожился таинственностью приемов, употребленных в настоящем случае, тем более что Горехвастов внезапно побледнел и начал дрожать.
Притом же существуют факты, которые газета не
имеет права игнорировать и по
поводу которых сразу начать кувыркаться даже неудобно.
Товарищ председателя сказал краткое резюме, в котором, между прочим, разъяснял присяжным по
поводу речей, которыми обменялись обвинение и защита, что дело Савина по обвинению его в поджоге не может и не должно
иметь в их глазах никакого значения при постановлении вердикта по настоящему делу.
Утром она
имела первое свидание с Дмитрием Павловичем Сиротининым, любезно разрешенное ей, в качестве невесты обвиняемого, судебным следователем, которому она, хотя и не официально, не в форме показания, успела высказать все, что у нее было на душе по
поводу дела Сиротинина.
Оскорбление, служащее
поводом к дуэли, несомненно
имело место.
Скажу более, ее величество, предлагая вам эту должность, может быть
имеет в виду удержать вас в Петербурге и доставить
повод к более частым и непосредственным сношениям с нею.
А теперь ведь так или иначе она перед ними виновата, она нарушила свои обязанности к ним, принесла горе и позор в семью; теперь самое жестокое обращение с ней
имеет уже
поводы и оправдание.
Может быть, этого и достаточно было бы для другой женщины, забитой, бессильной, и в другое время, когда самодурство Кабановых покоилось на общем безгласии и не
имело столько
поводов выказывать свое наглое презрение к здравому смыслу и всякому праву.
Я не
имел случая читать эту речь. Помещаем письмо, сочиненное также Державиным по тому же
поводу...
Действительно никто не
имел ни малейшего права и
повода оскорбить их таким образом, пока они
имеют честь носить студентский мундир.
С тех пор, как Германия одержала победу над Францией, последняя поняла, что единственный дружественный ей народ в Европе — русский, что Россия — ее единственный друг, который, не
имея никаких
поводов к соперничеству с ней, будет всегда поддерживать ее против ее врагов.
Горданов по этому
поводу заявил мысль, что надо тут же кончить и с Бодростиным, но две смерти разом
имели большое неудобство: Глафира признала это невозможным и направила дело иначе: она умолила мужа подождать и не возмущать теперь души ее заботами о состоянии.
Когда кто-то из офицеров купил на улице за 5 центов карикатуру и привез в кают-компанию, все весело смеялись над рекламой, ловко придуманной по случаю прихода русского корвета Джефри Уильстоком и К°, о магазине которого никто не
имел ни малейшего понятия. Тем не менее по этому
поводу приезжали представители двух влиятельных в С.-Франциско газет и просили не сердиться на эту глупую карикатуру-рекламу.
Эта рассеянная жизнь
имела для нас с Глумовым ту выгоду, что мы значительно ободрились и побойчели. Покуда мы исключительно предавались удовольствиям, доставляемым истреблением съестных припасов, это производило в нас отяжеление и, в то же время, сообщало физиономиям нашим унылый и слегка осовелый вид, который мог подать
повод к невыгодным для нас толкованиям. А это положительно нам вредило и даже в значительной мере парализировало наши усилия в смысле благонамеренности.
По этому
поводу Якушкин писал Пущину: «Прочел ваше письмо, из которого вижу, что вам предстоит какое-то поприще, совершенно мной для вас не предвиденное; ради бога, потерпите мою дерзость: я никакой не
имею возможности представить себе вас именно золотопромышленником и искателем золота — на что оно вам?
Несмотря на то что в описываемое нами время — а именно в ноябре 1758 года — не было ни юрких репортеров, ни ловких интервьюеров, ни уличных газетных листов, подхватывающих каждое сенсационное происшествие и трубящих о нем на тысячу ладов, слух о загадочной смерти молодой красавицы княжны, при необычайной, полной таинственности обстановке, пронесся, повторяем, с быстротою электричества, о котором тогда
имели очень смутное понятие, не только по великосветским гостиным Петербурга, принадлежавшим к той высшей придворной сфере, в которой вращалась покойная, но даже по отдаленным окраинам тогдашнего Петербурга, обитатели которых узнали имя княжны только по
поводу ее более чем странной кончины.
Мы только пользуемся случаем высказать его по
поводу произведений Островского, у которого везде на первом плане видим верность фактам действительности и даже некоторое презрение к логической замкнутости произведения — и которого комедии, несмотря на то,
имеют и занимательность и внутренний смысл.
При всем том семейные отношения Августа входят в историю, потому что при нем Рим находился уже в таком положении, что домашние дела одного лица
имели для него большое значение и могли служить
поводом важных государственных событий.
Наконец,
имеем ли мы даже
повод желать, чтобы процесс вколачивания"штуки"воистину завершился, и вместо него восприяло начало восстановляющее дело?