Неточные совпадения
— Сейчас, maman! — отвечала она и, задумчиво склонив голову немного на сторону, робко начала перебирать клавиши. Пальцы у ней дрожали. Она, видимо, страдала от угрызений совести и от сомнения, брошенного в нее словом: «Берегитесь!» Когда приехал
граф, она была молчалива, скучна; в манерах ее было что-то принужденное. Она под предлогом головной боли рано
ушла в свою комнату. И ей в этот вечер казалось горько жить на свете.
«А отчего же перемена в обращении со мной? — вдруг спрашивал он себя и снова бледнел. — Зачем она убегает меня, молчит, будто стыдится? зачем вчера, в простой день, оделась так нарядно? гостей, кроме его, не было. Зачем спросила, скоро ли начнутся балеты?» Вопрос простой; но он вспомнил, что
граф вскользь обещал доставать всегда ложу, несмотря ни на какие трудности: следовательно, он будет с ними. «Зачем вчера
ушла из саду? зачем не пришла в сад? зачем спрашивала то, зачем не спрашивала…»
Вот в буфете зазвенели стаканами, ложками, накрывают стол, а
граф не
уходит. Исчезла всякая надежда. Он даже согласился на приглашение Любецкой остаться и поужинать простокваши.
Гости разошлись.
Ушел и
граф. Наденька этого не знала и не спешила домой. Адуев без церемонии
ушел от Марьи Михайловны в сад. Наденька стояла спиной к Александру, держась рукой за решетку и опершись головой на руку, как в тот незабвенный вечер… Она не видала и не слыхала его прихода.
И в этот день, когда
граф уже
ушел, Александр старался улучить минуту, чтобы поговорить с Наденькой наедине. Чего он не делал? Взял книгу, которою она, бывало, вызывала его в сад от матери, показал ей и пошел к берегу, думая: вот сейчас прибежит. Ждал, ждал — нейдет. Он воротился в комнату. Она сама читала книгу и не взглянула на него. Он сел подле нее. Она не поднимала глаз, потом спросила бегло, мимоходом, занимается ли он литературой, не вышло ли чего-нибудь нового? О прошлом ни слова.
Граф наконец
ушел, но говорить о деле было поздно. Адуев взял шляпу и побежал вон. Наденька нагнала его и успела успокоить.
Наденька
ушла в сад;
граф не пошел с ней. С некоторого времени и он и Наденька как будто избегали друг друга при Александре. Он иногда застанет их в саду или в комнате одних, но потом они разойдутся и при нем уже не сходятся более. Новое, страшное открытие для Александра: знак, что они в заговоре.
Чиновник опять
ушел в кабинет, где произошла несколько даже комическая сцена:
граф, видимо, бывший совершенно здоров, но в то же время чрезвычайно расстроенный и недовольный, когда дежурный чиновник доложил ему о новом требовании Крапчика принять его, обратился почти с запальчивостью к стоявшему перед ним навытяжке правителю дел...
— Может, спать хочешь, я
уйду, коли беспокою… — заметил
граф сдавленным голосом, видимо, лишь для того только, чтобы что-нибудь сказать.
— Нет, нет, ты поговори с ней, но ни во что не мешайся, это вредно для твоего здоровья… — как-то особенно заспешил
граф и, посидев еще немного,
ушел из спальни жены.
— Подождите немного, зайдите в библиотеку, там найдете разные новые модели и рисунки, — заметил
граф и
ушел в свой кабинет.
Наталья Федоровна промолчала.
Граф вскоре
ушел к себе в кабинет.
— Посмеяться никогда не
ушло время, расскажите вы… хотя, вы правы, должна бы рассказать она, — прогнусил
граф.
— Благодарите вашего генерала за оказанную мне честь, но с моей стороны было бы непростительно отрывать нашего генерала от столь важных государственных дел! — отвечал
граф и
ушел в свой кабинет.
Теперь же
граф сожалел, что не предупредил свою экономку-фаворитку, теперь он боялся, что она, обиженная и оскорбленная, сама
уйдет от него, между тем как ее пленительный сладострастный образ все чаще и чаще стал восставать перед
графом, так как его молодая жена была далеко не такой женщиной, которая могла бы действовать на чувственную сторону мужской природы.
Молодой человек схватился за мысль хоть на некоторое время
уйти из конторы, быстро взял шляпу и вышел вместе с
графом Сигизмундом Владиславовичем.
«А мне надо еще беседовать с
графом… — думала молодая девушка. — Я все-таки
уйду к себе раньше».
— Вот сейчас и узнаю об Ольге Ивановне, — сказал
граф Вельский, целуя руку у жены и
уходя.
— И подарок
графа Вельского дороже тебе памяти о твоей матери? А я говорю тебе, дай мне этот медальон, или я не
уйду отсюда.
Спор уже переходил в ссору, когда вдруг Дмитрий замолчал и
ушел от меня в другую комнату. Я пошел было за ним, продолжая говорить, но он не отвечал мне. Я знал, что в
графе его пороков была вспыльчивость, и он теперь преодолевал себя. Я проклинал все его расписания.
Вероятно, он приехал с тем, чтоб оглядеть местность, разузнать положение и, вероятно, крепко рассчитывал на действие этих десяти тысяч рублей перед нищею и оставленною всеми Наташей. Низкий и грубый, он не раз подслуживался
графу N, сластолюбивому старику, в такого рода делах. Но он ненавидел Наташу и, догадавшись, что дело не пошло на лад, тотчас же переменил тон и с злою радостию поспешил оскорбить ее, чтоб не
уходить по крайней мере даром.
А время между тем шло. Пробило двенадцать. Порядочные женщины в эту пору ложатся спать. Ольге пора уже была
уходить. Но пробило половину первого, пробило час, а она всё сидела и беседовала с
графом.
Я поглядел на больное, истрепавшееся лицо
графа, на рюмку, на лакея в желтых башмаках, поглядел я на чернобрового поляка, который с первого же раза показался мне почему-то негодяем и мошенником, на одноглазого вытянувшегося мужика, — и мне стало жутко, душно… Мне вдруг захотелось оставить эту грязную атмосферу, предварительно открыв
графу глаза на всю мою к нему безграничную антипатию… Был момент, когда я готов уже был подняться и
уйти… Но я не
ушел… Мне помешала (стыдно сознаться!) простая физическая лень…
В восемь лет изменилось многое…
Граф Карнеев, не перестававший питать ко мне самую искреннюю дружбу, уже окончательно спился. Усадьба его, давшая место драме,
ушла от него в руки жены и Пшехоцкого. Он теперь беден и живет на мой счет. Иногда, под вечер, лежа у меня в номере на диване, он любит вспомнить былое.
Граф раскланялся. Княгиня
ушла во внутренние комнаты, а княжна Людмила, в сопровождении жениха и
графа Свиридова, спустилась в сад.
Надо заметить, что Яков, хотя и продолжал жить у
графа Свянторжецкого, был теперь свободный человек и, конечно, на продолжительность его услуг в качестве расторопного и сметливого камердинера хозяин не мог рассчитывать, хотя Яков, видимо, не собирался
уходить с покойного и выгодного места. Мысли
графа снова перенеслись на помощь «чародея». Он стал припоминать слышанные им в детстве и в ранней юности рассказы о волшебствах, наговорах, приворотных корнях и зельях.
Военные действия русских между тем шли очень неважно. Первая кампания 1757 года велась под главным начальством
графа Апраксина. Медленно, черепашьим шагом пришла русская армия, одержала победу при Грос Легендорфе, простояла целую неделю без дела и
ушла назад в Лифляндию.
Граф стал заигрывать со Стешей, и заигрыванья его имели успех, подкрепленный подарками, деньгами и разного рода безделушками. Однажды он ей сунул,
уходя из дома, в руку крупную ассигнацию. Стеша догнала его.
Я знал образ его жизни, я изучил его ранее. Я выждал, когда его лакей вышел из квартиры, посланный зачем-то
графом, вошел на крыльцо и позвонил. Мне открыл сам
граф, одетый в утреннем роскошном шлафроке. Я выхватил пистолет и в упор выстрелил ему в голову. Он упал, не вскрикнув, с разбитым черепом. По счастью, на дворе никто не слышал выстрела. Я вышел и свободно
ушел со двора.
Трилецкий. Пойду сам… С попом выпью… (Идет и сталкивается у двери с Глагольевым 2.) Ax! Ваше сиятельство, самоделковый
граф! Нате вам три рубля! (Сует ему в руку три рубля и
уходит.)
С последним словом бабушка презрительно выбросила руки
графа и, оставив его посреди гостиной,
ушла во внутренние покои.
—
Уйди ты, ненавистный! — крикнула ему княгиня, направляясь вслед за людьми, которые внесли
графа в одну из гостиных и положили его на диване.
Но
граф Лев Николаевич
уходить, видимо, не собирался; он, напротив, совершенно оправившись от сцены с князем, рисковавшей принять очень острый характер, если бы не появление Боброва, вмешался в разговор, который и перешел вскоре на другие общие темы, на разные злобы дня как невской столицы вообще, так и великосветской части ее в особенности.
Граф Алексей Григорьевич распорядился также, чтобы во время остановок эскадры в иностранных портах особенно строго наблюдали за пленницей. Он боялся, чтобы она не
ушла или кто-либо из арестованных с нею не передал кому-нибудь письма. По приезде в Кронштадт, Грейг никому не должен был сдавать пленницу без именного указа за собственноручным подписом императрицы.
Конечно!.. — согласился
граф и, когда Бегушев от него
ушел, он, наскоро собравшись и одевшись, сошел вниз, где, впрочем, увидав приготовленные блага к обеду, не мог удержаться и, выпив залпом две рюмки водки, закусил их огромными кусищами икры, сыру и, захватив потом с собою около пятка пирожков, — отправился.
— Стою!.. — повторил
граф и величественной походкой
ушел к себе.
— Вы знаете хорошо князя Мамелюкова? — спросил Бегушев
графа Хвостикова, когда сестра
ушла.
Тот, конечно, не отказал ему. При прощанье Тюменев с Бегушевым нежно расцеловался, а
графу протянул только руку и даже не сказал ему: «До свиданья!» По отъезде их он немедленно
ушел в свой кабинет и стал внимательно разбирать свои бумаги и вещи: «прямолинейность» и плотный мозг Ефима Федоровича совершенно уже восторжествовали над всеми ощущениями.
Граф Хвостиков, едучи в это время с Бегушевым, опять принялся плакать.
Бегушев на этот раз ничего не сказал против его намерения, и только, когда
граф совсем
уходил, он спросил его...
Бегушев после того
ушел к себе в диванную. Нетерпение отражалось во всем существе его: он то садился на диван, то ложился на нем, то вставал и ходил по комнате, заглядывая каждоминутно в окна; не было никакого сомнения, что так нетерпеливо он поджидал
графа Хвостикова. Тот, наконец, вернулся.
В этом отношении
граф Хвостиков представлял собою весьма любопытное психическое явление: где бы он ни поселялся или, точнее сказать, где бы ни поставлена была для него кровать — в собственной ли квартире, в гостинице ли, или в каком постороннем приютившем его доме, — он немедля начинал в этом месте чувствовать скуку непреодолимую и нестерпимое желание
уйти куда-нибудь в гости!
«На поверку выходит, что это я помог путям природы!» — мучительно подумал он, а потом, обратясь к Минодоре, сказал, чтобы она вышла к доктору и попросила его еще раз завтра приехать;
графа Хвостикова и Аделаиду Ивановну он
услал в свои комнаты. Старушка поплелась, ведомая под руку Минодорой.
Зинаида Саввишна. Я так рада. Вы,
граф, у нас такой редкий гость! (Кричит.) Гаврила, чаю! Садитесь, пожалуйста! (Встает,
уходит в правую дверь и тотчас же возвращается; вид крайне озабоченный.)
Боркин. На вашем месте я через неделю имел бы тысяч тридцать, если не больше. (
Уходит с
графом.)
Лебедев пожимает плечами; он, Зинаида Саввишна,
граф и Бабакина
уходят.
— Пойдем, Иван, в кабинет, — сказал
граф,
уходя из гостиной. Оба родственника вошли в знакомый уже нам кабинет.
Граф сел на диван. Иван Александрыч стал перед ним, вытянувшись.
Павел Григ<орич> (с холодной улыбкой). Довольно об этом. Кто из нас прав или виноват, не тебе судить. Через час приходи ко мне в кабинет: там я тебе покажу недавно присланные бумаги, которые касаются до тебя… Также тебе дам я прочитать письмо от
графа, насчет определения в службу. И еще прошу тебя не говорить мне больше ничего о своей матери — я прошу, когда могу приказывать! (
Уходит.) (Владимир долго смотрит ему вслед.)
Ступендьев. Для авторов? Гм… Да, третье лицо… Но я, право, не знаю, прилично ли это будет… Как же это я
уйду из дому?..
Граф, наконец, может обидеться.
Дарья Ивановна. Ступай, ступай… (Она
уходит с
графом.)