Неточные совпадения
Дорогою много приходило ему всяких
мыслей на ум; вертелась в
голове блондинка, воображенье начало даже слегка шалить, и он уже сам стал немного шутить и подсмеиваться над собою.
Ибо, что ни говори, не приди в
голову Чичикову эта
мысль, не явилась бы на свет сия поэма.
То старался ни о чем не
мыслить, — безуспешное старание! — отрывки чего-то похожего на
мысли, концы и хвостики
мыслей лезли и отовсюду наклевывались к нему в
голову.
Все эти
мысли попеременно наполняли его
голову и мешали сну.
А между тем героя нашего осенила вдохновеннейшая
мысль, какая когда-либо приходила в человеческую
голову.
— Ну, поискать в других местах, поездить. — Тут богатая
мысль сверкнула в
голове Чичикова, глаза его стали побольше. — Да вот прекрасное средство! — сказал он, глядя в глаза Платонову.
— Константин! пора вставать, — сказала хозяйка, приподнявшись со стула. Платонов приподнялся, Костанжогло приподнялся, Чичиков приподнялся, хотя хотелось ему все сидеть да слушать. Подставив руку коромыслом, повел он обратно хозяйку. Но
голова его не была склонена приветливо набок, недоставало ловкости в его оборотах, потому что
мысли были заняты существенными оборотами и соображениями.
То садился он на диван, то подходил к окну, то принимался за книгу, то хотел
мыслить, — безуспешное хотенье! —
мысль не лезла к нему в
голову.
Генерал был такого рода человек, которого хотя и водили за нос (впрочем, без его ведома), но зато уже, если в
голову ему западала какая-нибудь
мысль, то она там была все равно что железный гвоздь: ничем нельзя было ее оттуда вытеребить.
Мысль о ней как-то особенно не варилась в его
голове: как ни переворачивал он ее, но никак не мог изъяснить себе, и все время сидел он и курил трубку, что тянулось до самого ужина.
Все у них было как-то черство, неотесанно, неладно, негоже, нестройно, нехорошо, в
голове кутерьма, сутолока, сбивчивость, неопрятность в
мыслях, — одним словом, так и вызначилась во всем пустая природа мужчины, природа грубая, тяжелая, не способная ни к домостроительству, ни к сердечным убеждениям, маловерная, ленивая, исполненная беспрерывных сомнений и вечной боязни.
Прошло минут пять; сердце мое сильно билось, но
мысли были спокойны,
голова холодна; как я ни искал в груди моей хоть искры любви к милой Мери, но старания мои были напрасны.
В эту минуту у меня в
голове промелькнула странная
мысль: подобно Вуличу, я вздумал испытать судьбу.
Когда ночная роса и горный ветер освежили мою горячую
голову и
мысли пришли в обычный порядок, то я понял, что гнаться за погибшим счастием бесполезно и безрассудно. Чего мне еще надобно? — ее видеть? — зачем? не все ли кончено между нами? Один горький прощальный поцелуй не обогатит моих воспоминаний, а после него нам только труднее будет расставаться.
Она сидела неподвижно, опустив
голову на грудь; пред нею на столике была раскрыта книга, но глаза ее, неподвижные и полные неизъяснимой грусти, казалось, в сотый раз пробегали одну и ту же страницу, тогда как
мысли ее были далеко…
Слезши с лошадей, дамы вошли к княгине; я был взволнован и поскакал в горы развеять
мысли, толпившиеся в
голове моей. Росистый вечер дышал упоительной прохладой. Луна подымалась из-за темных вершин. Каждый шаг моей некованой лошади глухо раздавался в молчании ущелий; у водопада я напоил коня, жадно вдохнул в себя раза два свежий воздух южной ночи и пустился в обратный путь. Я ехал через слободку. Огни начинали угасать в окнах; часовые на валу крепости и казаки на окрестных пикетах протяжно перекликались…
У тебя, может быть, и бог знает какие дела и планы в
голове, или
мысли там какие-нибудь зарождаются; так мне тебя и толкать под руку: об чем, дескать, думаешь?
«А куда ж я иду? — подумал он вдруг. — Странно. Ведь я зачем-то пошел. Как письмо прочел, так и пошел… На Васильевский остров, к Разумихину я пошел, вот куда, теперь… помню. Да зачем, однако же? И каким образом
мысль идти к Разумихину залетела мне именно теперь в
голову? Это замечательно».
Ну, да мало ль мне
мыслей тогда пришло в
голову, так что я положил все это обдумать потом, но все-таки почел неделикатным обнаружить перед вами, что знаю секрет.
«Так, верно, те, которых ведут на казнь, прилепливаются
мыслями ко всем предметам, которые им встречаются на дороге», — мелькнуло у него в
голове, но только мелькнуло, как молния; он сам поскорей погасил эту
мысль… Но вот уже и близко, вот и дом, вот и ворота. Где-то вдруг часы пробили один удар. «Что это, неужели половина восьмого? Быть не может, верно, бегут!»
Другие
мысли полезли ему в
голову.
— Нет, Соня, это не то! — начал он опять, вдруг поднимая
голову, как будто внезапный поворот
мыслей поразил и вновь возбудил его, — это не то!
Но почему именно теперь пришлось ему выслушать именно такой разговор и такие
мысли, когда в собственной
голове его только что зародились… такие же точно
мысли?
У него, может, новые
мысли в
голове на ту пору; он их обдумывает, я его мучаю и смущаю.
Странная
мысль наклевывалась в его
голове, как из яйца цыпленок, и очень, очень занимала его.
Он вышел. Соня смотрела на него как на помешанного; но она и сама была как безумная и чувствовала это.
Голова у ней кружилась. «Господи! как он знает, кто убил Лизавету? Что значили эти слова? Страшно это!» Но в то же время
мысль не приходила ей в
голову. Никак! Никак!.. «О, он должен быть ужасно несчастен!.. Он бросил мать и сестру. Зачем? Что было? И что у него в намерениях? Что это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил… говорил (да, он ясно это сказал), что без нее уже жить не может… О господи!»
Он даже усмехнулся на себя, как вдруг другая тревожная
мысль ударила ему в
голову.
Он перекрестился несколько раз. Соня схватила свой платок и накинула его на
голову. Это был зеленый драдедамовый платок, вероятно тот самый, про который упоминал тогда Мармеладов, «фамильный». У Раскольникова мелькнула об этом
мысль, но он не спросил. Действительно, он уже сам стал чувствовать, что ужасно рассеян и как-то безобразно встревожен. Он испугался этого. Его вдруг поразило и то, что Соня хочет уйти вместе с ним.
«Гм, это правда, — продолжал он, следуя за вихрем
мыслей, крутившимся в его
голове, — это правда, что к человеку надо „подходить постепенно и осторожно, чтобы разузнать его“; но господин Лужин ясен.
Вдруг он вздрогнул: одна, тоже вчерашняя,
мысль опять пронеслась в его
голове. Но вздрогнул он не оттого, что пронеслась эта
мысль. Он ведь знал, он предчувствовал, что она непременно «пронесется», и уже ждал ее; да и
мысль эта была совсем не вчерашняя. Но разница была в том, что месяц назад, и даже вчера еще, она была только мечтой, а теперь… теперь явилась вдруг не мечтой, а в каком-то новом, грозном и совсем незнакомом ему виде, и он вдруг сам сознал это… Ему стукнуло в
голову, и потемнело в глазах.
Мысли крутились, как вихрь, в
голове Раскольникова. Он был ужасно раздражен.
— Ох, уж не знаю! — вскрикнула Соня почти в отчаянии и схватилась за
голову. Видно было, что эта
мысль уж много-много раз в ней самой мелькала, и он только вспугнул опять эту
мысль.
Минут через пять он поднял
голову и странно улыбнулся. Это была странная
мысль. «Может, в каторге-то действительно лучше», — подумалось ему вдруг.
Клочки и отрывки каких-то
мыслей так и кишели в его
голове; но он ни одной не мог схватить, ни на одной не мог остановиться, несмотря даже на усилия…
Он не помнил, сколько он просидел у себя, с толпившимися в
голове его неопределенными
мыслями. Вдруг дверь отворилась, и вошла Авдотья Романовна. Она сперва остановилась и посмотрела на него с порога, как давеча он на Соню; потом уже прошла и села против него на стул, на вчерашнем своем месте. Он молча и как-то без
мысли посмотрел на нее.
Раскольников стоял и сжимал топор. Он был точно в бреду. Он готовился даже драться с ними, когда они войдут. Когда они стучались и сговаривались, ему несколько раз вдруг приходила
мысль кончить все разом и крикнуть им из-за дверей. Порой хотелось ему начать ругаться с ними, дразнить их, покамест не отперли. «Поскорей бы уж!» — мелькнуло в его
голове.
Он думал и тер себе лоб, и, странное дело, как-то невзначай, вдруг и почти сама собой, после очень долгого раздумья, пришла ему в
голову одна престранная
мысль.
Тут пришла ему в
голову странная
мысль: что, может быть, и все его платье в крови, что, может быть, много пятен, но что он их только не видит, не замечает, потому что соображение его ослабло, раздроблено… ум помрачен…
И в Петербурге и в Москве,
Кто недруг выписных лиц, вычур, слов кудрявых,
В чьей, по несчастью,
головеПять, шесть найдется
мыслей здравых,
И он осмелится их гласно объявлять, —
Глядь…
Так и бросились жиду прежде всего в глаза две тысячи червонных, которые были обещаны за его
голову; но он постыдился своей корысти и силился подавить в себе вечную
мысль о золоте, которая, как червь, обвивает душу жида.
Бульба медленно, потупив
голову, оборотился и шел назад, преследуемый укорами Янкеля, которого ела грусть при
мысли о даром потерянных червонцах.
Обломов, комкая письмо в руках, подпер
голову руками, а локти упер в коленки и так сидел несколько времени, мучимый приливом беспокойных
мыслей.
Никто не знал и не видал этой внутренней жизни Ильи Ильича: все думали, что Обломов так себе, только лежит да кушает на здоровье, и что больше от него нечего ждать; что едва ли у него вяжутся и
мысли в
голове. Так о нем и толковали везде, где его знали.
Далее ему вдруг пришло в
голову, что бы было, если б письмо это достигло цели, если б она разделила его
мысль, испугалась, как он, ошибок и будущих отдаленных гроз, если б послушала его так называемой опытности, благоразумия и согласилась расстаться, забыть друг друга?
Случается и то, что он исполнится презрения к людскому пороку, ко лжи, к клевете, к разлитому в мире злу и разгорится желанием указать человеку на его язвы, и вдруг загораются в нем
мысли, ходят и гуляют в
голове, как волны в море, потом вырастают в намерения, зажгут всю кровь в нем, задвигаются мускулы его, напрягутся жилы, намерения преображаются в стремления: он, движимый нравственною силою, в одну минуту быстро изменит две-три позы, с блистающими глазами привстанет до половины на постели, протянет руку и вдохновенно озирается кругом…
«Надо выбить из
головы Захара эту
мысль, чтоб он счел это за нелепость», — решил он, то судорожно волнуясь, то мучительно задумываясь.
Она медленно, с кротостью наклонила, в знак согласия,
голову. Он хотя до этого угадал ее
мысль, но побледнел и все стоял перед ней.
— Представь, — начал он, — сердце у меня переполнено одним желанием,
голова — одной
мыслью, но воля, язык не повинуются мне: хочу говорить, и слова нейдут с языка. А ведь как просто, как… Помоги мне, Ольга.
И он воротился в свое уединение без груза знаний, которые бы могли дать направление вольно гуляющей в
голове или праздно дремлющей
мысли.
Нет, надо выбить прежде из
головы Захара эту
мысль, затушить слухи, как пламя, чтоб оно не распространилось, чтоб не было огня и дыма…