Неточные совпадения
Обломов, комкая письмо в руках, подпер
голову руками, а локти упер в коленки и так сидел несколько времени, мучимый приливом беспокойных
мыслей.
И он воротился в свое уединение без груза знаний, которые бы могли дать направление вольно гуляющей в
голове или праздно дремлющей
мысли.
Он несколько лет неутомимо работает над планом, думает, размышляет и ходя, и лежа, и в людях; то дополняет, то изменяет разные статьи, то возобновляет в памяти придуманное вчера и забытое ночью; а иногда вдруг, как молния, сверкнет новая, неожиданная
мысль и закипит в
голове — и пойдет работа.
Случается и то, что он исполнится презрения к людскому пороку, ко лжи, к клевете, к разлитому в мире злу и разгорится желанием указать человеку на его язвы, и вдруг загораются в нем
мысли, ходят и гуляют в
голове, как волны в море, потом вырастают в намерения, зажгут всю кровь в нем, задвигаются мускулы его, напрягутся жилы, намерения преображаются в стремления: он, движимый нравственною силою, в одну минуту быстро изменит две-три позы, с блистающими глазами привстанет до половины на постели, протянет руку и вдохновенно озирается кругом…
Никто не знал и не видал этой внутренней жизни Ильи Ильича: все думали, что Обломов так себе, только лежит да кушает на здоровье, и что больше от него нечего ждать; что едва ли у него вяжутся и
мысли в
голове. Так о нем и толковали везде, где его знали.
У одного забота: завтра в присутственное место зайти, дело пятый год тянется, противная сторона одолевает, и он пять лет носит одну
мысль в
голове, одно желание: сбить с ног другого и на его падении выстроить здание своего благосостояния.
В заключение она запела Casta diva: все восторги, молнией несущиеся
мысли в
голове, трепет, как иглы, пробегающий по телу, — все это уничтожило Обломова: он изнемог.
Он в самом деле все глядел и не слыхал ее слов и молча поверял, что в нем делается; дотронулся до
головы — там тоже что-то волнуется, несется с быстротой. Он не успевает ловить
мыслей: точно стая птиц, порхнули они, а у сердца, в левом боку, как будто болит.
— Как «что же»! — машинально повторил он, беспокойно глядя на нее и не догадываясь, какая
мысль формируется у ней в
голове, как оправдает она свое что же, когда, очевидно, нельзя оправдать результатов этой любви, если она ошибка.
Далее ему вдруг пришло в
голову, что бы было, если б письмо это достигло цели, если б она разделила его
мысль, испугалась, как он, ошибок и будущих отдаленных гроз, если б послушала его так называемой опытности, благоразумия и согласилась расстаться, забыть друг друга?
— Представь, — начал он, — сердце у меня переполнено одним желанием,
голова — одной
мыслью, но воля, язык не повинуются мне: хочу говорить, и слова нейдут с языка. А ведь как просто, как… Помоги мне, Ольга.
Но женитьба, свадьба — все-таки это поэзия жизни, это готовый, распустившийся цветок. Он представил себе, как он ведет Ольгу к алтарю: она — с померанцевой веткой на
голове, с длинным покрывалом. В толпе шепот удивления. Она стыдливо, с тихо волнующейся грудью, с своей горделиво и грациозно наклоненной
головой, подает ему руку и не знает, как ей глядеть на всех. То улыбка блеснет у ней, то слезы явятся, то складка над бровью заиграет какой-то
мыслью.
Нет, надо выбить прежде из
головы Захара эту
мысль, затушить слухи, как пламя, чтоб оно не распространилось, чтоб не было огня и дыма…
«Надо выбить из
головы Захара эту
мысль, чтоб он счел это за нелепость», — решил он, то судорожно волнуясь, то мучительно задумываясь.
«Занять!» — блеснуло у него в
голове, но он оттолкнул эту
мысль.
Она медленно, с кротостью наклонила, в знак согласия,
голову. Он хотя до этого угадал ее
мысль, но побледнел и все стоял перед ней.
Штольц молча опять пошел по аллее, склонив
голову на грудь, погрузясь всей
мыслью, с тревогой, с недоуменьем, в неясное признание жены.