Неточные совпадения
Весь вечер Ленский был рассеян,
То молчалив, то весел вновь;
Но тот, кто музою взлелеян,
Всегда таков: нахмуря бровь,
Садился он за клавикорды
И брал на них одни аккорды,
То, к Ольге взоры устремив,
Шептал: не правда ль? я счастлив.
Но поздно; время ехать. Сжалось
В нем сердце, полное тоской;
Прощаясь с девой молодой,
Оно как будто разрывалось.
Она
глядит ему
в лицо.
«Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Теперь равнодушно подъезжаю ко всякой незнакомой деревне и равнодушно
гляжу на ее пошлую наружность; моему охлажденному взору неприютно, мне не смешно, и то, что пробудило бы
в прежние годы живое движенье
в лице, смех и немолчные речи, то скользит теперь мимо, и безучастное молчание хранят мои недвижные уста. О моя юность! о моя свежесть!
Между тем сидевшие
в коляске дамы
глядели на все это с выражением страха
в лицах.
Так и Чичикову заметилось все
в тот вечер: и эта малая, неприхотливо убранная комнатка, и добродушное выраженье, воцарившееся
в лице хозяина, и поданная Платонову трубка с янтарным мундштуком, и дым, который он стал пускать
в толстую морду Ярбу, и фырканье Ярба, и смех миловидной хозяйки, прерываемый словами: «Полно, не мучь его», — и веселые свечки, и сверчок
в углу, и стеклянная дверь, и весенняя ночь, которая оттоле на них
глядела, облокотясь на вершины дерев, из чащи которых высвистывали весенние соловьи.
Известно, что есть много на свете таких
лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила
в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и
в силу такого неповорота редко
глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью
в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков все еще стоял неподвижно на одном и том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными
глядеть на все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с
лица его; он силится припомнить, что позабыл он, — не платок ли? но платок
в кармане; не деньги ли? но деньги тоже
в кармане, все, кажется, при нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему
в уши, что он позабыл что-то.
Это был человек лет под сорок, бривший бороду, ходивший
в сюртуке и, по-видимому, проводивший очень покойную жизнь, потому что
лицо его
глядело какою-то пухлою полнотою, а желтоватый цвет кожи и маленькие глаза показывали, что он знал слишком хорошо, что такое пуховики и перины.
— И ты не был нисколько тронут,
глядя на нее
в эту минуту, когда душа сияла на
лице ее?..
Итак, я начал рассматривать
лицо слепого; но что прикажете прочитать на
лице, у которого нет глаз? Долго я
глядел на него с невольным сожалением, как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам его, и, не знаю отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление.
В голове моей родилось подозрение, что этот слепой не так слеп, как оно кажется; напрасно я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и с какой целью? Но что делать? я часто склонен к предубеждениям…
Соня
в изумлении смотрела на него. Странен показался ей этот тон; холодная дрожь прошла было по ее телу, но чрез минуту она догадалась, что и тон и слова эти — все было напускное. Он и говорил-то с нею,
глядя как-то
в угол и точно избегая заглянуть ей прямо
в лицо.
Он робко
глянул на Авдотью Романовну: но и
в этом надменном
лице было
в эту минуту такое выражение признательности и дружества, такое полное и неожиданное им уважение (вместо насмешливых-то взглядов и невольного, худо скрываемого презрения!), что ему уж, право, было бы легче, если бы встретили бранью, а то уж слишком стало конфузливо.
— Ты убивец, — произнес тот, еще раздельнее и внушительнее и как бы с улыбкой какого-то ненавистного торжества, и опять прямо
глянул в бледное
лицо Раскольникова и
в его помертвевшие глаза.
Вид этого человека с первого взгляда был очень странный. Он
глядел прямо перед собою, но как бы никого не видя.
В глазах его сверкала решимость, но
в то же время смертная бледность покрывала
лицо его, точно его привели на казнь. Совсем побелевшие губы его слегка вздрагивали.
— Что угодно? — строго произнесла старушонка, войдя
в комнату и по-прежнему становясь прямо перед ним, чтобы
глядеть ему прямо
в лицо.
Дворник стоял у дверей своей каморки и указывал прямо на него какому-то невысокому человеку, с виду похожему на мещанина, одетому
в чем-то вроде халата,
в жилетке и очень походившему издали на бабу. Голова его,
в засаленной фуражке, свешивалась вниз, да и весь он был точно сгорбленный. Дряблое, морщинистое
лицо его показывало за пятьдесят; маленькие заплывшие глазки
глядели угрюмо, строго и с неудовольствием.
Серые и радужные кредитки, не убранные со стола, опять замелькали
в ее глазах, но она быстро отвела от них
лицо и подняла его на Петра Петровича: ей вдруг показалось ужасно неприличным, особенно ей,
глядеть на чужие деньги.
Она остановилась, положила ему руку на плечо, долго
глядела на него и вдруг, отбросив зонтик
в сторону, быстро и жарко обвила его шею руками, поцеловала, потом вся вспыхнула, прижала
лицо к его груди и прибавила тихо...
Явился низенький человек, с умеренным брюшком, с белым
лицом, румяными щеками и лысиной, которую с затылка, как бахрома, окружали черные густые волосы. Лысина была кругла, чиста и так лоснилась, как будто была выточена из слоновой кости.
Лицо гостя отличалось заботливо-внимательным ко всему, на что он ни
глядел, выражением, сдержанностью во взгляде, умеренностью
в улыбке и скромно-официальным приличием.
Захар сделал шаг и стал как монумент,
глядя в окно на бродивших кур и подставляя барину, как щетку, бакенбарду. Илья Ильич
в один час, от волнения, изменился, будто осунулся
в лице; глаза бегали беспокойно.
Она шла еще тише, прижималась к его плечу и близко взглядывала ему
в лицо, а он говорил ей тяжело и скучно об обязанностях, о долге. Она слушала рассеянно, с томной улыбкой, склонив голову,
глядя вниз или опять близко ему
в лицо, и думала о другом.
При вопросе: где ложь?
в воображении его потянулись пестрые маски настоящего и минувшего времени. Он с улыбкой, то краснея, то нахмурившись,
глядел на бесконечную вереницу героев и героинь любви: на донкихотов
в стальных перчатках, на дам их мыслей, с пятидесятилетнею взаимною верностью
в разлуке; на пастушков с румяными
лицами и простодушными глазами навыкате и на их Хлой с барашками.
Он тихонько отнял ее руки от
лица, поцеловал
в голову и долго любовался ее смущением, с наслаждением
глядел на выступившие у ней и поглощенные опять глазами слезы.
Он
в дверях обернулся: она все
глядит ему вслед, на
лице все то же изнеможение, та же жаркая улыбка, как будто она не может сладить с нею…
— Нет, потом ехать
в Обломовку… Ведь Андрей Иваныч писал, что надо делать
в деревне: я не знаю, какие там у вас дела, постройка, что ли? — спросила она,
глядя ему
в лицо.
Она пряталась от него или выдумывала болезнь, когда глаза ее, против воли, теряли бархатную мягкость,
глядели как-то сухо и горячо, когда на
лице лежало тяжелое облако, и она, несмотря на все старания, не могла принудить себя улыбнуться, говорить, равнодушно слушала самые горячие новости политического мира, самые любопытные объяснения нового шага
в науке, нового творчества
в искусстве.
— Что с тобой будет тогда? — спросила она,
глядя ему
в лицо.
— Как, навсегда? — с изумлением спросил Штольц, устраняясь от его объятий и
глядя ему
в лицо.
Она мгновенно оставила его руку и изменилась
в лице. Ее взгляд встретился с его взглядом, устремленным на нее: взгляд этот был неподвижный, почти безумный; им
глядел не Обломов, а страсть.
Крестьяне думу думали,
А поп широкой шляпою
В лицо себе помахивал
Да на небо
глядел.
Гаврило Афанасьевич
Из тарантаса выпрыгнул,
К крестьянам подошел:
Как лекарь, руку каждому
Пощупал,
в лица глянул им,
Схватился за бока
И покатился со смеху…
«Ха-ха! ха-ха! ха-ха! ха-ха!»
Здоровый смех помещичий
По утреннему воздуху
Раскатываться стал…
Бабушка, казалось, была очень рада видеть Сонечку: подозвала ее ближе к себе, поправила на голове ее одну буклю, которая спадывала на лоб, и, пристально всматриваясь
в ее
лицо, сказала: «Quelle charmante enfant!». [Какой очаровательный ребенок! (фр.)] Сонечка улыбнулась, покраснела и сделалась так мила, что я тоже покраснел,
глядя на нее.
— Кити! я мучаюсь. Я не могу один мучаться, — сказал он с отчаянием
в голосе, останавливаясь пред ней и умоляюще
глядя ей
в глаза. Он уже видел по ее любящему правдивому
лицу, что ничего не может выйти из того, что он намерен был сказать, но ему всё-таки нужно было, чтоб она сама разуверила его. — Я приехал сказать, что еще время не ушло. Это всё можно уничтожить и поправить.
Всякое
лицо, с таким исканием, с такими ошибками, поправками выросшее
в нем с своим особенным характером, каждое
лицо, доставлявшее ему столько мучений и радости, и все эти
лица, столько раз перемещаемые для соблюдения общего, все оттенки колорита и тонов, с таким трудом достигнутые им, — всё это вместе теперь,
глядя их глазами, казалось ему пошлостью, тысячу раз повторенною.
― Я уже давно оставил эту жизнь, ― сказал он, удивляясь перемене выражения ее
лица и стараясь проникнуть его значение. ― И признаюсь, ― сказал он, улыбкой выставляя свои плотные белые зубы, ― я
в эту неделю как
в зеркало смотрелся,
глядя на эту жизнь, и мне неприятно было.
Он старался не развлекаться и не портить себе впечатления,
глядя на махание руками белогалстучного капельмейстера, всегда так неприятно развлекающее музыкальное внимание, на дам
в шляпах, старательно для концерта завязавших себе уши лентами, и на все эти
лица, или ничем не занятые, или занятые самыми разнообразными интересами, но только не музыкой.
Левин Взял косу и стал примериваться. Кончившие свои ряды, потные и веселые косцы выходили один зa другим на дорогу и, посмеиваясь, здоровались с барином. Они все
глядели на него, но никто ничего не говорил до тех пор, пока вышедший на дорогу высокий старик со сморщенным и безбородым
лицом,
в овчинной куртке, не обратился к нему.
«Знает он или не знает, что я делал предложение? — подумал Левин,
глядя на него. — Да, что-то есть хитрое, дипломатическое
в его
лице», и, чувствуя, что краснеет, он молча смотрел прямо
в глаза Степана Аркадьича.
Левин положил брата на спину, сел подле него и не дыша
глядел на его
лицо. Умирающий лежал, закрыв глаза, но на лбу его изредка шевелились мускулы, как у человека, который глубоко и напряженно думает. Левин невольно думал вместе с ним о том, что такое совершается теперь
в нем, но, несмотря на все усилия мысли, чтоб итти с ним вместе, он видел по выражению этого спокойного строгого
лица и игре мускула над бровью, что для умирающего уясняется и уясняется то, что всё так же темно остается для Левина.
«Да, да, вот женщина!» думал Левин, забывшись и упорно
глядя на ее красивое, подвижное
лицо, которое теперь вдруг совершенно переменилось. Левин не слыхал, о чем она говорила, перегнувшись к брату, но он был поражен переменой ее выражения. Прежде столь прекрасное
в своем спокойствии, ее
лицо вдруг выразило странное любопытство, гнев и гордость. Но это продолжалось только одну минуту. Она сощурилась, как бы вспоминая что-то.
Прежде он помнил имена, но теперь забыл совсем,
в особенности потому, что Енох был любимое его
лицо изо всего Ветхого Завета, и ко взятию Еноха живым на небо
в голове его привязывался целый длинный ход мысли, которому он и предался теперь, остановившимися глазами
глядя на цепочку часов отца и до половины застегнутую пуговицу жилета.
«Кто это?» думала она,
глядя в зеркало на воспаленное
лицо со странно блестящими глазами, испуганно смотревшими на нее.
Алексей Александрович откашлялся и, не
глядя на своего противника, но избрав, как он это всегда делал при произнесении речей, первое сидевшее перед ним
лицо — маленького, смирного старичка, не имевшего никогда никакого мнения
в комиссии, начал излагать свои соображения.
— Я вам давно это хотела сказать, — продолжала она, решительно
глядя ему
в глаза и вся пылая жегшим ее
лицо румянцем, — а нынче я нарочно приехала, зная, что я вас встречу.
Увидав ее, он хотел встать, раздумал, потом
лицо его вспыхнуло, чего никогда прежде не видала Анна, и он быстро встал и пошел ей навстречу,
глядя не
в глаза ей, а выше, на ее лоб и прическу. Он подошел к ней, взял ее за руку и попросил сесть.
Часу
в первом утра он, с усилием раскрыв глаза, увидел над собою при свете лампадки бледное
лицо отца и велел ему уйти; тот повиновался, но тотчас же вернулся на цыпочках и, до половины заслонившись дверцами шкафа, неотвратимо
глядел на своего сына.
Когда Катя говорила, она очень мило улыбалась, застенчиво и откровенно, и
глядела как-то забавно-сурово, снизу вверх. Все
в ней было еще молодо-зелено: и голос, и пушок на всем
лице, и розовые руки с беловатыми кружками на ладонях, и чуть-чуть сжатые плечи… Она беспрестанно краснела и быстро переводила дух.
Дождавшись конца кадрили, Ситников подвел Аркадия к Одинцовой; но едва ли он был коротко с ней знаком: и сам он запутался
в речах своих, и она
глядела на него с некоторым изумлением. Однако
лицо ее приняло радушное выражение, когда она услышала фамилию Аркадия. Она спросила его, не сын ли он Николая Петровича?
Аркадий оглянулся и увидал женщину высокого роста,
в черном платье, остановившуюся
в дверях залы. Она поразила его достоинством своей осанки. Обнаженные ее руки красиво лежали вдоль стройного стана; красиво падали с блестящих волос на покатые плечи легкие ветки фуксий; спокойно и умно, именно спокойно, а не задумчиво,
глядели светлые глаза из-под немного нависшего белого лба, и губы улыбались едва заметною улыбкою. Какою-то ласковой и мягкой силой веяло от ее
лица.
Аркадий посмотрел на базаровского ученика. Тревожное и тупое выражение сказывалось
в маленьких, впрочем приятных чертах его прилизанного
лица; небольшие, словно вдавленные глаза
глядели пристально и беспокойно, и смеялся он беспокойно: каким-то коротким, деревянным смехом.
Николай Петрович продолжал ходить и не мог решиться войти
в дом,
в это мирное и уютное гнездо, которое так приветно
глядело на него всеми своими освещенными окнами; он не
в силах был расстаться с темнотой, с садом, с ощущением свежего воздуха на
лице и с этою грустию, с этою тревогой…