Неточные совпадения
Но день протек,
и нет
ответа.
Другой настал: всё нет, как нет.
Бледна как тень, с утра одета,
Татьяна ждет: когда ж
ответ?
Приехал Ольгин обожатель.
«Скажите: где же ваш приятель? —
Ему
вопрос хозяйки был. —
Он что-то нас совсем забыл».
Татьяна, вспыхнув, задрожала.
«Сегодня быть он обещал, —
Старушке Ленский отвечал, —
Да, видно, почта задержала». —
Татьяна потупила взор,
Как будто слыша злой укор.
— Э-эх! Посидите, останьтесь, — упрашивал Свидригайлов, — да велите себе принести хоть чаю. Ну посидите, ну, я не буду болтать вздору, о себе то есть. Я вам что-нибудь расскажу. Ну, хотите, я вам расскажу, как меня женщина, говоря вашим слогом, «спасала»? Это будет даже
ответом на ваш первый
вопрос, потому что особа эта — ваша сестра. Можно рассказывать? Да
и время убьем.
Вопрос: «Как работали с Митреем, не видали ль кого по лестнице, вот в таком-то
и таком-то часу?»
Ответ: «Известно, проходили, может, люди какие, да нам не в примету».
Если Ольге приходилось иногда раздумываться над Обломовым, над своей любовью к нему, если от этой любви оставалось праздное время
и праздное место в сердце, если
вопросы ее не все находили полный
и всегда готовый
ответ в его голове
и воля его молчала на призыв ее воли,
и на ее бодрость
и трепетанье жизни он отвечал только неподвижно-страстным взглядом, — она впадала в тягостную задумчивость: что-то холодное, как змея, вползало в сердце, отрезвляло ее от мечты,
и теплый, сказочный мир любви превращался в какой-то осенний день, когда все предметы кажутся в сером цвете.
— Я вам сказал, что с вами было
и даже что будет, Ольга Сергевна, — заключил он. — А вы мне ничего не скажете в
ответ на мой
вопрос, который не дали кончить?
Он тотчас увидел, что ее смешить уже нельзя: часто взглядом
и несимметрично лежащими одна над другой бровями со складкой на лбу она выслушает смешную выходку
и не улыбнется, продолжает молча глядеть на него, как будто с упреком в легкомыслии или с нетерпением, или вдруг, вместо
ответа на шутку, сделает глубокий
вопрос и сопровождает его таким настойчивым взглядом, что ему станет совестно за небрежный, пустой разговор.
По неопределенным
ответам на
вопрос о том, сколько было сена на главном лугу, по поспешности старосты, разделившего сено без спросу, по всему тону мужика Левин понял, что в этом дележе сена что-то нечисто,
и решился съездить сам поверить дело.
И среди молчания, как несомненный
ответ на
вопрос матери, послышался голос совсем другой, чем все сдержанно говорившие голоса в комнате. Это был смелый, дерзкий, ничего не хотевший соображать крик непонятно откуда явившегося нового человеческого существа.
Левин чувствовал, что неприлично было бы вступать в философские прения со священником,
и потому сказал в
ответ только то, что прямо относилось к
вопросу.
Отчего я хотела
и не сказала ему?»
И в
ответ на этот
вопрос горячая краска стыда разлилась по ее лицу.
«Я искал
ответа на мой
вопрос. А
ответа на мой
вопрос не могла мне дать мысль, — она несоизмерима с
вопросом.
Ответ мне дала сама жизнь, в моем знании того, что хорошо
и что дурно. А знание это я не приобрел ничем, но оно дано мне вместе со всеми, дано потому, что я ни откуда не мог взять его».
«Уехал! Кончено!» сказала себе Анна, стоя у окна;
и в
ответ на этот
вопрос впечатления мрака при потухшей свече
и страшного сна, сливаясь в одно, холодным ужасом наполнили ее сердце.
Ответа не было, кроме того общего
ответа, который дает жизнь на все самые сложные
и неразрешимые
вопросы.
Ответ этот: надо жить потребностями дня, то есть забыться. Забыться сном уже нельзя, по крайней мере, до ночи, нельзя уже вернуться к той музыке, которую пели графинчики-женщины; стало быть, надо забыться сном жизни.
Вопрос для него состоял в следующем: «если я не признаю тех
ответов, которые дает христианство на
вопросы моей жизни, то какие я признаю
ответы?»
И он никак не мог найти во всем арсенале своих убеждений не только каких-нибудь
ответов, но ничего похожего на
ответ.
После обычных
вопросов о желании их вступить в брак,
и не обещались ли они другим,
и их странно для них самих звучавших
ответов началась новая служба. Кити слушала слова молитвы, желая понять их смысл, но не могла. Чувство торжества
и светлой радости по мере совершения обряда всё больше
и больше переполняло ее душу
и лишало ее возможности внимания.
— Хорошо тебе так говорить; это всё равно, как этот Диккенсовский господин который перебрасывает левою рукой через правое плечо все затруднительные
вопросы. Но отрицание факта — не
ответ. Что ж делать, ты мне скажи, что делать? Жена стареется, а ты полн жизни. Ты не успеешь оглянуться, как ты уже чувствуешь, что ты не можешь любить любовью жену, как бы ты ни уважал ее. А тут вдруг подвернется любовь,
и ты пропал, пропал! — с унылым отчаянием проговорил Степан Аркадьич.
Другое было то, что, прочтя много книг, он убедился, что люди, разделявшие с ним одинаковые воззрения, ничего другого не подразумевали под ними
и что они, ничего не объясняя, только отрицали те
вопросы, без
ответа на которые он чувствовал, что не мог жить, а старались разрешить совершенно другие, не могущие интересовать его
вопросы, как, например, о развитии организмов, о механическом объяснении души
и т. п.
На все
вопросы были прекрасно изложены
ответы,
и ответы, не подлежавшие сомнению, так как они не были произведением всегда подверженной ошибкам человеческой мысли, но все были произведением служебной деятельности.
Недавно еще, проезжая через местечко ***, вспомнил я о моем приятеле; я узнал, что станция, над которой он начальствовал, уже уничтожена. На
вопрос мой: «Жив ли старый смотритель?» — никто не мог дать мне удовлетворительного
ответа. Я решился посетить знакомую сторону, взял вольных лошадей
и пустился в село Н.
На улице было солнечно
и холодно, лужи, оттаяв за день, снова покрывались ледком, хлопотал ветер, загоняя в воду перья куриц, осенние кожаные листья, кожуру лука, дергал пальто Самгина, раздувал его тревогу…
И, точно в
ответ на каждый толчок ветра, являлся
вопрос...
Бездействующий разум не требовал
и не воскрешал никаких других слов. В этом состоянии внутренней немоты Клим Самгин перешел в свою комнату, открыл окно
и сел, глядя в сырую тьму сада, прислушиваясь, как стучит
и посвистывает двухсложное словечко. Туманно подумалось, что, вероятно, вот в таком состоянии угнетения бессмыслицей земские начальники сходят с ума. С какой целью Дронов рассказал о земских начальниках? Почему он, почти всегда, рассказывает какие-то дикие анекдоты?
Ответов на эти
вопросы он не искал.
Потом он думал еще о многом мелочном, — думал для того, чтоб не искать
ответа на
вопрос: что мешает ему жить так, как живут эти люди? Что-то мешало,
и он чувствовал, что мешает не только боязнь потерять себя среди людей, в ничтожестве которых он не сомневался. Подумал о Никоновой: вот с кем он хотел бы говорить! Она обидела его нелепым своим подозрением, но он уже простил ей это, так же, как простил
и то, что она служила жандармам.
Клим видел, что Макаров, согнувшись, следит за ногами учителя так, как будто ждет, когда Томилин споткнется. Ждет нетерпеливо. Требовательно
и громко ставит
вопросы, точно желая разбудить уснувшего, но
ответов не получает.
«Почему же командует этот?» — подумал Самгин, но
ответа на
вопрос свой не стал искать. Он чувствовал себя сброшенным
и в плену, в нежилом доме.
— На все
вопросы, Самгин, есть только два
ответа: да
и нет. Вы, кажется, хотите придумать третий? Это — желание большинства людей, но до сего дня никому еще не удавалось осуществить его.
«А — что бы я сказал на месте царя?» — спросил себя Самгин
и пошел быстрее. Он не искал
ответа на свой
вопрос, почувствовав себя смущенным догадкой о возможности своего сродства с царем.
Слуга принес вино
и помог Самгину не ответить на
вопрос, да Попов
и не ждал
ответа, продолжая...
Это прозвучало так обиженно, как будто было сказано не ею. Она ушла, оставив его в пустой, неприбранной комнате, в тишине, почти не нарушаемой робким шорохом дождя. Внезапное решение Лидии уехать, а особенно ее испуг в
ответ на
вопрос о женитьбе так обескуражили Клима, что он даже не сразу обиделся.
И лишь посидев минуту-две в состоянии подавленности, сорвал очки с носа
и, до боли крепко пощипывая усы, начал шагать по комнате, возмущенно соображая...
И, повторяя краткие, осторожные
ответы Клима, он ставил
вопросы...
На этот
вопрос он не нашел
ответа и задумался о том, что
и прежде смущало его: вот он знает различные системы фраз,
и среди них нет ни одной, внутренне сродной ему.
Во всех этих людях, несмотря на их внешнее различие, Самгин почувствовал нечто единое
и раздражающее. Раздражали они грубоватостью
и дерзостью
вопросов, малограмотностью, одобрительными усмешечками в
ответ на речи Маракуева. В каждом из них Самгин замечал нечто анекдотическое,
и, наконец, они вызывали впечатление людей, уже оторванных от нормальной жизни, равнодушно отказавшихся от всего, во что должны бы веровать, во что веруют миллионы таких, как они.
О себе он наговорил чепухи, а на
вопрос о революции строго ответил, что об этом не говорят с женщиной в постели,
и ему показалось, что
ответ этот еще выше поднял его в глазах Бланш.
Этот интересный
вопрос тотчас же
и с небывалой остротой встал пред ним, обращаясь к нему,
и Клим Иванович торопливо нашел
ответ...
«Надо искать работы», — напоминал он себе
и снова двигался по бесчисленным залам Эрмитажа, рассматривая вещи, удовлетворяясь тем, что наблюдаемое не ставит
вопросов, не требует
ответов, разрешая думать о них как угодно или — не думать.
Прищурив острые глаза свои, девушка не сразу поняла
вопрос, а поняв, прижалась к нему,
и ее
ответ он перевел так...
Найти
ответ на
вопрос этот не хватило времени, — нужно было определить: где теперь Марина? Он высчитал, что Марина уже третьи сутки в Париже,
и начал укладывать вещи в чемодан.
У него неожиданно возник — точно подкрался откуда-то из темного уголка мозга —
вопрос: чего хотела Марина, крикнув ему: «Ох, да иди, что ли!» Хотела она, чтобы он ушел, или — чтоб остался с нею? Прямого
ответа на этот
вопрос он не искал, понимая, что, если Марина захочет, — она заставит быть ее любовником. Завтра же заставит.
И тут он снова унизительно видел себя рядом с нею пред зеркалом.
Марья Кириловна ничего не видала, ничего не слыхала, думала об одном, с самого утра она ждала Дубровского, надежда ни на минуту ее не покидала, но когда священник обратился к ней с обычными
вопросами, она содрогнулась
и обмерла, но еще медлила, еще ожидала; священник, не дождавшись ее
ответа, произнес невозвратимые слова.
На другой день первый
вопрос его был: здесь ли Андрей Гаврилович? Вместо
ответа ему подали письмо, сложенное треугольником; Кирила Петрович приказал своему писарю читать его вслух
и услышал следующее...
Чиновник переводил мой
вопрос на
ответ тагала — «нет». «Их так немного делают, что в магазин они
и не поступают», — сказал он.
Если обратишься с этим
вопросом к курсу географии, получишь в
ответ, что пространство, занимаемое колониею, граничит к северу рекою Кейскамма, а в газетах, помнится, читал, что граница с тех пор во второй или третий раз меняет место
и обещают, что она не раз отодвинется дальше.
Вдруг, когда он стал объяснять, почему скоро нельзя получить
ответа из Едо, приводя, между причинами, расстояние, адмирал сделал ему самый простой
и естественный
вопрос: «А если мы сами пойдем в Едо морем на своих судах: дело значительно ускорится?
«Куда?» — мелькнул у меня
вопрос в голове, а за ним
и ответ: «На круглую софу».
В Новый год, вечером, когда у нас все уже легли, приехали два чиновника от полномочных, с двумя второстепенными переводчиками, Сьозой
и Льодой,
и привезли
ответ на два
вопроса. К. Н. Посьет спал; я ходил по палубе
и встретил их. В бумаге сказано было, что полномочные теперь не могут отвечать на предложенные им
вопросы, потому что у них есть
ответ верховного совета на письмо из России
и что, по прочтении его, адмиралу, может быть,
ответы на эти
вопросы и не понадобятся. Нечего делать, надо было подождать.
И так
вопрос и взгляд дошли опять до Бабы, но без
ответа. «Иногда бывает меньше, — сказал наконец Садагора, — а в другой раз больше».
21-го приехали Ойе-Саброски с Кичибе
и Эйноске. Последний решительно отказался от книг, которые предлагали ему
и адмирал,
и я: боится. Гокейнсы сказали, что желали бы говорить с полномочным. Их повели в каюту. Они объявили, что наконец получен
ответ из Едо! Grande nouvelle! Мы обрадовались. «Что такое? как? в чем дело?» — посыпались
вопросы. Мы с нетерпением ожидали, что позовут нас в Едо или скажут то, другое…
В бумаге заключалось согласие горочью принять письмо. Только было, на
вопрос адмирала, я разинул рот отвечать, как губернатор взял другую бумагу, таким же порядком прочел ее; тот же старик, секретарь, взял
и передал ее, с теми же церемониями, Кичибе. В этой второй бумаге сказано было, что «письмо будет принято, но что скорого
ответа на него быть не может».
Оппер-баниос Ойе-Саброски захохотал, частью от удовольствия, частью от глупости, опять увидя всех нас. Кичибе по-прежнему приседал, кряхтел
и заливался истерическим смехом, передавая нам просьбу нагасакского губернатора не подъезжать на шлюпках к батареям. Он также, на
вопрос наш, не имеет ли губернатор объявить нам чего-нибудь от своего начальства, сказал, что «из Едо…
ответа… nicht erhalten, не получено».
На эти
вопросы пока нет
ответа — так мало еще европейцы сделали успеха в цивилизации страны, или, лучше сказать, так мало страна покоряется соединенным усилиям ума, воли
и оружия.
Баниосы тоже, за исключением некоторых, Бабы-Городзаймона, Самбро, не лучше: один скажет свой
вопрос или
ответ и потом сонно зевает по сторонам, пока переводчик передает. Разве ученье, внезапный шум на палубе или что-нибудь подобное разбудит их внимание: они вытаращат глаза, навострят уши, а потом опять впадают в апатию.
И музыка перестала шевелить их. Нет оживленного взгляда, смелого выражения, живого любопытства, бойкости — всего, чем так сознательно владеет европеец.