Неточные совпадения
— Нет, ты мне всё-таки скажи… Ты видишь мою жизнь. Но ты не забудь, что ты нас видишь летом, когда ты приехала, и мы не одни… Но мы приехали раннею весной, жили совершенно одни и
будем жить одни, и лучше этого я ничего не желаю. Но представь
себе, что я живу одна без него, одна, а это
будет… Я по всему вижу, что это часто
будет повторяться, что он половину времени
будет вне дома, — сказала она, вставая и присаживаясь ближе к Долли.
Оставшись одна, Долли помолилась Богу и легла в постель. Ей всею душой
было жалко Анну в то время, как она говорила с ней; но теперь она не могла
себя заставить думать о ней. Воспоминания о доме и детях с особенною, новою для нее прелестью, в каком-то новом сиянии возникали в ее воображении. Этот ее мир показался ей теперь так дорог и мил, что она ни за что не хотела
вне его провести лишний день и решила, что завтра непременно уедет.
Ни думать, ни желать она ничего не могла
вне жизни с этим человеком; но этой новой жизни еще не
было, и она не могла
себе даже представить ее ясно.
«Вожди! — мысленно крикнул Самгин, но так, что услышал крик свой
вне себя и даже оглянулся. — А — царь? Едва ли этот маленький человечек спокойно
пьет чай…»
«Осталась где-то
вне действительности, живет бредовым прошлым», — думал он, выходя на улицу. С удивлением и даже недоверием к
себе он вдруг почувствовал, что десяток дней, прожитых
вне Москвы, отодвинул его от этого города и от людей, подобных Татьяне, очень далеко. Это
было странно и требовало анализа. Это как бы намекало, что при некотором напряжении воли можно выйти из порочного круга действительности.
«Арестуют… Черт с ними! Вышлют из Москвы, не более, — торопливо уговаривал он
себя. — Выберу город потише и
буду жить
вне этой бессмыслицы».
— Значит, она там! Ее спрятали там! Прочь, подлец! — Он рванул
было Григория, но тот оттолкнул его.
Вне себя от ярости, Дмитрий размахнулся и изо всей силы ударил Григория. Старик рухнулся как подкошенный, а Дмитрий, перескочив через него, вломился в дверь. Смердяков оставался в зале, на другом конце, бледный и дрожащий, тесно прижимаясь к Федору Павловичу.
Но заметьте: как ни
был он
вне себя, а захватил-таки с
собою медный пестик.
— Держи, держи его! — завопил он и ринулся вслед за Дмитрием Федоровичем. Григорий меж тем поднялся с полу, но
был еще как бы
вне себя. Иван Федорович и Алеша побежали вдогонку за отцом. В третьей комнате послышалось, как вдруг что-то упало об пол, разбилось и зазвенело: это
была большая стеклянная ваза (не из дорогих) на мраморном пьедестале, которую, пробегая мимо, задел Дмитрий Федорович.
— Господа… Что это вы, господа? — проговорил
было Митя, но вдруг, как бы
вне себя, как бы не сам
собой, воскликнул громко, во весь голос...
— Шампанское принесли! — прокричал Ракитин, — возбуждена ты, Аграфена Александровна, и
вне себя. Бокал
выпьешь, танцевать пойдешь. Э-эх; и того не сумели сделать, — прибавил он, разглядывая шампанское. — В кухне старуха разлила, и бутылку без пробки принесли, и теплое. Ну давай хоть так.
Но если он особенно настаивал на этом слове, если особенно поручал вам не забыть передать мне этот поклон, — то, стало
быть, он
был в возбуждении,
вне себя, может
быть?
Так восклицала она
вне себя и уж, конечно, презирая все для
себя последствия, хотя, разумеется, их предвидела еще, может, за месяц тому, потому что и тогда еще, может
быть, содрогаясь от злобы, мечтала: «Не прочесть ли это суду?» Теперь же как бы полетела с горы. Помню, кажется, именно тут же письмо
было прочитано вслух секретарем и произвело потрясающее впечатление. Обратились к Мите с вопросом: «Признает ли он это письмо?»
И нужно сказать, что трагедия германизма
есть, прежде всего, трагедия избыточной воли, слишком притязательной, слишком напряженной, ничего не признающей
вне себя, слишком исключительно мужественной, трагедия внутренней безбрачности германского духа.
Но поставляя рядом с
Собой мир вне-Божественный, Божество тем самым полагает между
Собою и миром некую грань, и эта грань, которая по самому понятию своему находится между Богом и миром, Творцом и тварью, сама не
есть ни то, ни другое, а нечто совершенно особое, одновременно соединяющее и разъединяющее то и другое (некое μεταξύ [Букв.: между, находящийся в промежутке (греч.).
Положительная основа бытия
есть, прежде всего, мир божественных идей, Бог в творении; эти идеи всеменены в ничто, в беспредельность; и последняя становится основой самостоятельного бытия в его независимости и свободе: все существует чрез Бога и от Бога, но именно тем самым оно получает силу
быть в
себе и для
себя,
вне Бога, как не-Бог или мир.
Вне этого момента не рождаются к религии: вероятно, вполне возможно
быть философом, богословом, мистиком, гностиком, оккультистом, но при этом… не верить в Бога, не пережив этой свободной отдачи
себя.
Ведь и дитя, вышедшее
вне себя в безумии, не узнает своего отца; кто же научился узнавать самого
себя,
будет знать и откуда он».
В сем состоянии не можем мы ничего о Нем сказать, кроме что Он единственно
Себе самому известен: понеже Он никакой твари, какое бы имя она ни имела, неизвестен иначе, как только как Он открывает
себя самого в шаре Вечности, а
вне шара и сверх оного, Он
есть для всего сотворенного смысла вечное ничто, цело и совсем скрыт и как бы в своей собственной неисследимой тайне завит и заключен; так что познание наше о Нем
вне бездонного шара мира Вечности
есть более отрицательно, нежели утвердительно, то
есть мы познаем более, что Он не
есть, нежели что Он
есть».
Религия
вне морального ее трактования кажется ему идолопоклонством — Abgötterei [«Идолопоклонство в практическом смысле — это все еще та религия, которая мыслит высшее существо со свойствами, по которым и нечто другое, а не моральность сама по
себе может
быть подходящим условием для того, чтобы сообразоваться с его волей во всем, что в состоянии делать человек» (там же С. 497).].
Бог постижим только в силу и меру своего откровения о
Себе: «Видел дух мой с радостным ужасом, что
вне пределов сего вечного округа (шара Вечности) ничего не
было, как только бесконечное непостижимое Божество, без цели и пределов, и что
вне сего шара Вечности ничего не можно
было о самом Боге ни видеть, ни познавать, кроме только отрицательного познания, то
есть что Он не
есть» (гл. V, § 6).
Этот Бог, в свободе Которого содержится возможность в
себе сущее Своего существа положить как противоположность, как отдельно от
себя сущее и
вне себя сущее, этот Бог
есть полный Бог, Бог во всем всеединстве, не только в
себе сущий, ибо этот
был бы не свободен для
себя.
Ведь религиозная вера и мифотворчество не может же
быть упразднено в своей области какой-либо философемой, и религия существует с большим достоинством
вне всякой философии, нежели с несвободной, а потому и неискренней философией, которая как будто хочет показать своей «апологетикой», что сама религия нуждается в апологии, задача апологетики, возомнившей
себя религиозной философией,
есть поэтому вообще ложная задача, одинаково недостойная и религии, и философии, ибо в ней соединяется отсутствие религиозной веры и свободного философского духа.
Посему не доискивайся зла во
вне, не представляй
себе, что
есть какая-то первородная злая природа».
Каково бы ни
было наше суждение о вере по существу, но в
себе содержание веры именно таково:
вне ощущения реальности и объективности переживаемого нет места вере.
Если мы говорим, что мир
есть творение Божие, мы установляем тем самым, что он не
есть causa sui [Причина самого
себя (лат.).] (как определяет субстанцию Спиноза), он имеет причину и источник бытия не в
себе самом, но
вне себя, в Боге.
И в то же время в религии человек узнает Бога, относительное зрит Абсолютное, а тем самым и
себя находит в Абсолютном, ибо нет ничего
вне Абсолютного, иначе последнее ограничивалось бы относительным и не
было бы Абсолютным.
«Если бы держал Он когда-либо в
себе совет, каким образом открыться, то Его откровение не
было бы от вечности,
вне чувства и места, стало
быть, и тот совет должен
был бы иметь начало и стать причиной в Божестве, ради которой Бог совещался в Троице Своей, должны бы
быть, следовательно, в Боге мысли, которые явились Ему как бы в виде образов, когда Он хотел идти навстречу вещам.
Потому приличествует, как говорит Платон, не знающему зависти божеству не оставаться в том actus purissimus, который мы могли бы назвать вечной теогонией и который является поглощающим (verzehrend) по отношению ко всему
вне себя, но сделать этот actus purissimus [Чистейший акт (лат.).] понятным, различимым фактом (Vorgang), все моменты которого должны бы
быть соединены и слажены в последнем, сведенном к единству сознания» (ib., 304).
Она полна
собой и, если она может стать еще полнее, то не для Божества, но для не-Божества; к полноте и радованию Божественной жизни может
быть привлечена и жизнь не-Божественная или вне-Божественная.
Может
быть, это самая простая психическая близорукость у
себя дома людей, слишком дальнозорких
вне этого дома.
— Да, может
быть, вы сами не заметили чего-нибудь… О! идиот пр-ро-клятый! — воскликнул он уже совершенно
вне себя, — и рассказать ничего не умеет!
Князь
был решительно
вне себя.
Как мертвец бледная, в оцепенении стояла Дуня.
Вне себя была она, дрожала всем телом и плакала. Бережно довела ее Марья Ивановна до ближайшего диванчика и уложила. Варенька села возле Дуни, махая над ней пальмовой веткой.
Едва переводя дух, раскрыв уста и содрогаясь всем телом, пылающими очами смотрит в исступлении Дуня на Марью Ивановну. Ровно огненный пламень, чудные, полупонятные слова разгорелись в сокровенных тайниках сердца девушки… Она
была близка к восторженному самозабвению, когда постигнутый им человек не сознает, в
себе он или
вне себя…
— Гм… гм… Если не ошибаюсь — Номоканон, правило сто семьдесят… сто семьдесят… сто семьдесят… восьмое… Позвольте, я его, кажется, помню наизусть… Позвольте!.. Да, так! «Аще убиет сам
себя человек, не
поют над ним, ниже поминают его, разве аще бяше изумлен, сиречь
вне ума своего»… Гм… Смотри святого Тимофея Александрийского… Итак, милая барышня, первым делом… Вы, говорите, что с петли она
была снята вашим доктором, то
есть городским врачом… Фамилия?..
В труппе он занимал исключительное место, как бы «
вне конкурса» и выше всяких правил и обязанностей,
был на «ты» с Федоровым, называл его «Паша», сделался — отчасти от отца, а больше от удачной игры — домовладельцем, членом дорогих клубов, где вел крупную игру, умел обставлять
себя эффектно, не бросал своего любительства, как рисовальщик и даже живописец, почему и отличался всегда своейгримировкой, для которой готовил рисунки.
Московские традиции и преданность Островскому представлял
собою и Горбунов, которого я стал
вне сцены видать у начальника репертуара Федорова, где он считался как бы своим человеком. Как рассказчик — и с подмостков и в домах — он
был уже первый увеселитель Петербурга. По обычаю того времени, свои народные рассказы он исполнял всегда в русской одежде и непременно в красной рубахе.
— Два месяца назад я здесь стоял за портьерой… вы знаете… а вы говорили с Татьяной Павловной про письмо. Я выскочил и,
вне себя, проговорился. Вы тотчас поняли, что я что-то знаю… вы не могли не понять… вы искали важный документ и опасались за него… Подождите, Катерина Николавна, удерживайтесь еще говорить. Объявляю вам, что ваши подозрения
были основательны: этот документ существует… то
есть был… я его видел; это — ваше письмо к Андроникову, так ли?
О, я понял наконец, что это
был человек уже совершенно
вне себя.
— Я, конечно, вас обижаю, — продолжал он как бы
вне себя. — Это в самом деле, должно
быть, то, что называют страстью… Я одно знаю, что я при вас кончен; без вас тоже. Все равно без вас или при вас, где бы вы ни
были, вы все при мне. Знаю тоже, что я могу вас очень ненавидеть, больше, чем любить… Впрочем, я давно ни об чем не думаю — мне все равно. Мне жаль только, что я полюбил такую, как вы…
С удивительным наслаждением Калугин почувствовал
себя дома,
вне опасности, и, надев ночную рубашку, лежа в постели уж рассказал Гальцину подробности дела, передавая их весьма естественно, — с той точки зрения, с которой подробности эти доказывали, что он, Калугин, весьма дельный и храбрый офицер, на что, мне кажется, излишне бы
было намекать, потому что это все знали и не имели никакого права и повода сомневаться, исключая, может
быть, покойника ротмистра Праскухина, который, несмотря на то, что, бывало, считал за счастие ходить под руку с Калугиным, вчера только по секрету рассказывал одному приятелю, что Калугин очень хороший человек, но, между нами
будь сказано, ужасно не любит ходить на бастионы.
Он тогда опомнился и стал догадываться, что, ограждая жену методически от всех уклонений, которые могли бы повредить их супружеским интересам, он вместе с тем не представил ей в
себе вознаградительных условий за те, может
быть, непривилегированные законом радости, которые бы она встретила
вне супружества, что домашний ее мир
был не что иное, как крепость, благодаря методе его неприступная для соблазна, но зато в ней встречались на каждом шагу рогатки и патрули и против всякого законного проявления чувства…
Если любовь иссякнет в душе твоей, ты ничего не сделаешь, ты
будешь обманывать
себя; только любовь созидает прочное и живое, а гордость бесплодна, потому что ей ничего не нужно
вне себя…»
Впрочем, рассуждая глубже, можно заметить, что это так и должно
быть;
вне дома, то
есть на конюшне и на гумне, Карп Кондратьич вел войну,
был полководцем и наносил врагу наибольшее число ударов; врагами его, разумеется, являлись непокорные крамольники — лень, несовершенная преданность его интересам, несовершенное посвящение
себя четверке гнедых и другие преступления; в зале своей, напротив, Карп Кондратьич находил рыхлые объятия верной супруги и милое чело дочери для поцелуя; он снимал с
себя тяжелый панцирь помещичьих забот и становился не то чтобы добрым человеком, а добрым Карпом Кондратьичем.
Но современный познающий, поставивший
себя вне-бытия, не может стать предметом познания, ибо предметом познания может
быть лишь бытие, в бытие же он не входит и не хочет войти, не хочет, чтобы познание его
было актом в бытии, в жизни.
Первое: вы должны
быть скромны и молчаливы, аки рыба, в отношении наших обрядов, образа правления и всего того, что
будут постепенно вам открывать ваши наставники; второе: вы должны дать согласие на полное повиновение, без которого не может существовать никакое общество, ни тайное, ни явное; третье: вам необходимо вести добродетельную жизнь, чтобы, кроме исправления собственной души, примером своим исправлять и других,
вне нашего общества находящихся людей; четвертое: да
будете вы тверды, мужественны, ибо человек только этими качествами может с успехом противодействовать злу; пятое правило предписывает добродетель, каковою, кажется, вы уже владеете, — это щедрость; но только старайтесь наблюдать за
собою, чтобы эта щедрость проистекала не из тщеславия, а из чистого желания помочь истинно бедному; и, наконец, шестое правило обязывает масонов любить размышление о смерти, которая таким образом явится перед вами не убийцею всего вашего бытия, а другом, пришедшим к вам, чтобы возвести вас из мира труда и пота в область успокоения и награды.
Личность определяет
себя изнутри,
вне всякой объективности, и только определяемость изнутри, из свободы и
есть личность.
Вне себя, генерал попробовал послать рабочих, чтоб унять мерзавцев, но
был отбит.
Если бы кто ударил его по щеке, то, как мне кажется, он бы и на дуэль не вызвал, а тут же, тотчас же убил бы обидчика; он именно
был из таких, и убил бы с полным сознанием, а вовсе не
вне себя.