Неточные совпадения
—
Я не знаю, — ведь
я вчера поутру, когда вставала,
не знала, что
мне захочется полюбить вас; за несколько часов до того, как полюбила вас,
не знала, что полюблю, и
не знала, как это
я буду чувствовать, когда полюблю вас.
— Или, потом: а
я ему, сестрица, сказал, какие у вас ручки маленькие, а он, сестрица, сказал: «вам болтать
хочется, так разве
не о чем другом, полюбопытнее».
— Вот оно: «ах, как бы
мне хотелось быть мужчиною!»
Я не встречал женщины, у которой бы нельзя было найти эту задушевную тайну. А большею частью нечего и доискиваться ее — она прямо высказывается, даже без всякого вызова, как только женщина чем-нибудь расстроена, — тотчас же слышишь что-нибудь такое: «Бедные мы существа, женщины!» или: «мужчина совсем
не то, что женщина», или даже и так, прямыми словами: «Ах, зачем
я не мужчина!».
А ты
не знаешь, что это странно, а
я знаю, что это
не странно, что это одно и натурально, одно и по — человечески; просто по — человечески; — «
я чувствую радость и счастье» — значит «
мне хочется, чтобы все люди стали радостны и счастливы» — по — человечески, Верочка, эти обе мысли одно.
— Нет,
я его все-таки ненавижу. И
не сказывай,
не нужно.
Я сама знаю:
не имеете права ни о чем спрашивать друг друга. Итак, в — третьих:
я не имею права ни о чем спрашивать тебя, мой милый. Если тебе
хочется или надобно сказать
мне что-нибудь о твоих делах, ты сам
мне скажешь. И точно то же наоборот. Вот три правила. Что еще?
И если бы уличить Лопухова, как практического мыслителя, в тогдашней его неосновательности «
не отказываюсь», он восторжествовал бы, как теоретик, и сказал бы: «вот вам новый пример, как эгоизм управляет нашими мыслями! — ведь
я должен бы был видеть, но
не видел, потому что
хотелось видеть
не то — и нашими поступками, потому что зачем же заставил девушку сидеть в подвале лишнюю неделю, когда следовало предвидеть и все устроить тогда же!»
—
Мне хотелось бы, по крайней мере, уважать вас, но
я и этого
не могу.
Он опять слушал, сказал, что расстроена больше прежнего, много говорил; да и грудь-то у
меня болела, —
я и расчувствовалась, заплакала: ведь умирать-то
не хотелось, а он все чахоткой пугал.
—
Не вовремя гость — хуже татарина, — сказал Лопухов, шутливым тоном, но тон выходил
не совсем удачно шутлив. —
Я тревожу тебя, Александр; но уж так и быть, потревожься.
Мне надобно поговорить с тобою серьезно.
Хотелось поскорее, утром проспал,
не застал бы. — Лопухов говорил уже без шутки. «Что это значит? Неужели догадался?» подумал Кирсанов. — Поговорим — ко, — продолжал Лопухов, усаживаясь. — Погляди
мне в глаза.
Если бы Кирсанов рассмотрел свои действия в этом разговоре как теоретик, он с удовольствием заметил бы: «А как, однако же, верна теория; самому
хочется сохранить свое спокойствие, возлежать на лаврах, а толкую о том, что, дескать, ты
не имеешь права рисковать спокойствием женщины; а это (ты понимай уж сам) обозначает, что, дескать,
я действительно совершал над собою подвиги благородства к собственному сокрушению, для спокойствия некоторого лица и для твоего, мой друг; а потому и преклонись перед величием души моей.
— Рассказывая про завод, друг мой Верочка,
я забыл сказать тебе одну вещь о новом своем месте, это, впрочем, неважно и говорить об этом
не стоило, а на случай скажу; но только у
меня просьба:
мне хочется спать, тебе тоже; так если чего
не договорю о заводе, поговорим завтра, а теперь скажу в двух словах.
А
я вспомнил и больше: в то лето, три — четыре раза, в разговорах со
мною, он, через несколько времени после первого нашего разговора, полюбил
меня за то, что
я смеялся (наедине с ним) над ним, и в ответ на мои насмешки вырывались у него такого рода слова: «да, жалейте
меня, вы правы, жалейте: ведь и
я тоже
не отвлеченная идея, а человек, которому
хотелось бы жить.
— Видите, Рахметов, с каким усердием
я ем, значит,
хотелось; а ведь
не чувствовала и про себя забыла,
не про одну Машу; стало быть,
я еще
не такая злонамеренная преступница.
— И
я не такое чудо заботливости о других, что вспомнил за вас о вашем аппетите:
мне самому
хотелось есть,
я плохо пообедал; правда, съел столько, что другому было бы заглаза довольно на полтора обеда, но вы знаете, как
я ем — за двоих мужиков.
— Как жаль, что
не могу и
я выпить три — четыре рюмки —
хотелось бы.
Мне легче исполнять мою обязанность, когда
не замечают, что
мне самому
хотелось бы
не только исполнять мою обязанность, но и радоваться жизнью; теперь
меня уж и
не стараются развлекать,
не отнимают у
меня времени на отнекивание от зазывов.
Из этого разговора ты увидел, что Рахметову
хотелось бы выпить хересу, хоть он и
не пьет, что Рахметов
не безусловно «мрачное чудовище», что, напротив, когда он за каким-нибудь приятным делом забывает свои тоскливые думы, свою жгучую скорбь, то он и шутит, и весело болтает, да только, говорит, редко
мне это удается, и горько, говорит,
мне, что
мне так редко это удается,
я, говорит, и сам
не рад, что
я «мрачное чудовище», да уж обстоятельства-то такие, что человек с моею пламенною любовью к добру
не может
не быть «мрачным чудовищем», а как бы
не это, говорит, так
я бы, может быть, целый день шутил, да хохотал, да пел, да плясал.
— Саша, какой милый этот NN (Вера Павловна назвала фамилию того офицера, через которого хотела познакомиться с Тамберликом, в своем страшном сне), — он
мне привез одну новую поэму, которая еще
не скоро будет напечатана, — говорила Вера Павловна за обедом. — Мы сейчас же после обеда примемся читать, — да?
Я ждала тебя, — все с тобою вместе, Саша. А очень
хотелось прочесть.
— Верочка, ты
меня задушишь; и согласись, что, кроме силы чувства, тебе
хотелось показать и просто силу? Да, ты очень сильна; да и как
не быть сильною с такой грудью…
—
Мне хочется сделать это; может быть,
я и сделаю, когда-нибудь. Но прежде
я должен узнать о ней больше. — Бьмонт остановился на минуту. —
Я думал, лучше ли просить вас, или
не просить, кажется, лучше попросить; когда вам случится упоминать мою фамилию в разговорах с ними,
не говорите, что
я расспрашивал вас о ней или хочу когда-нибудь познакомиться с ними.