Неточные совпадения
Вероятно, я представляю собою довольно комичное зрелище, потому
что легкая улыбка появляется у господина в вицмундире. Он привстает со своего места
и ободряюще
говорит...
Я
говорю, не останавливаясь ни на минуту. Видя,
что господин в вицмундире слушает меня внимательно
и не прерывает, я уже не могу удержаться
и… начинаю, неизвестно зачем, описывать наружность «моего маленького принца», как я называю моего ребенка, рассказываю про его характер, про его привычки, словом, все то,
что меня так забавляет
и радует в нем.
— Люблю ли я искусство? —
говорю я, точно разбуженная его словами, — да я его не только люблю, я его обожаю… Я убеждена,
что это самое лучшее,
что есть на земле… Ведь искусство — это правда
и красота… Да, я, хочу стать артисткой, чтобы работать для моего ребенка, но вместе с тем я уже давно чувствую влечение к сцене, к театру.
— Саша, —
говорю я кормилице моего сына, с которой успела за эти несколько месяцев подружиться, несмотря на разницу взглядов
и положения, — Саша, у меня нет матери… Отец далеко,
и я знаю,
что хотя он согласился отпустить меня, но не сочувствует моему поступку. Перекрести меня ты… Благослови
и пожелай счастья…
Розов быстро сошел с кафедры
и попросил со следующих лекций по его предмету вести запись того,
что он
говорит.
— А вот, представь себе,
что именно на нее у меня
и разыгрался аппетит, —
говорит Федя
и тянется за коробкой.
—
Чего я не должна узнать?
Чего я не должна узнать? Да
говорите же! — кричу я
и, предоставив сынишке одному заниматься зайчиком
и барабаном, хватаю за руку Сашу
и увлекаю ее в детскую.
И по научным лекциям мы подвинулись вперед. Наши преподаватели довольны нами. Даже француз Гюи. Несмотря на то,
что наши «мальчики» умеют
говорить по-французски не более извозчиков российских, Гюи не ропщет
и хвалит. Бесподобный выговор Ксении приводит его в восторг, а наша французская болтовня, Ольгина, Санина
и моя, вознаграждают его за басни, написанные русскими буквами мною или Елочкою
и разучиваемые нашей мужской молодежью с неподражаемым акцентом.
Хватаю чью-то банку с вазелином, трясущимися руками смываю грим
и возвращаю себе свой прежний вид. Не слышу,
что говорит рядом Ольга,
что лепечет на своем тарабарском наречии Султана. Сердце горит
и рвется на миллионы частей.
Я едва слышу,
что он
говорит… Поворачиваюсь к дверям
и, пошатываясь, выхожу из приемной. Солдат-служитель идет впереди меня.
— Она умерла без особых страданий, — тихо продолжает сестра, —
и до последней минуты вспоминала вас… Уже едва дыша, она заботилась о вас
и о вашем ребенке. Просила выбрать ему няню получше… Просила не выпускать гулять в легкой шинельке.
Говорила,
что забыла починить ему старые чулочки. Ах, какая это нежная, полная самоотречения привязанность к вам!..
— Это возмутительно! — сердито
говорит Саня. — Дикая ты женщина, Султана,
что ты наделала! Но
и ты тоже хорош, нечего сказать, Вася. Какое непростительное упрямство!
Бор-Ростовский, не
говоря ни слова, улегся посреди нас прямо на дно саней, уверяя,
что так ему
и удобней,
и теплей. Доктор Чахов смешит нас своими анекдотами.
Он хорошо
говорит, этот юноша.
И голос его звучит так убежденно, заразительно,
и веско каждое его слово. Видно,
что сам он вполне твердо убежден в том,
что говорит.
Вот закончилась песенка,
и в чудесном освещенном саду Сильвии я начинаю свой монолог. Мне кажется,
что я
говорю очень скверно, отвратительно, невозможно.
И голос у меня дрожит
и срывается поминутно.
И руками я размахиваю чересчур много, изображая уличного певца, мальчишку…
Тихий июньский вечер. Через час мы все отправимся в театр. Беков, самый тихий из труппы, очень напоминающий мне Васю Рудольфа, утром побывал на реке
и принес целую дюжину прекрасных крупных окуней,
говоря,
что наловил их сам для меня
и маленького принца. Окуней передали в распоряжение Матреши, которой поручено зажарить их на всю братию в сметане
и сухарях. Я угощаю весь верх сегодня.
— Мой сын никогда не будет актером, —
говорю я гордо
и оглядываю круг моих мучителей уничтожающим взглядом; по крайней мере, мне самой кажется,
что он уничтожающий.
Все занятые в главной пьесе ушли. Остались только я
и Витя Толин, играющий сегодня в водевиле.
Говорим о том, какие у нас были лица, когда появился Громов. Это все вышло так неожиданно,
что бедные музыканты
и певцы совсем позабыли про ужин. Смотрим друг на друга
и беззвучно хохочем. Глядя на нас, смеется
и маленький принц. Появляется Матреша
и с испуганным лицом шепчет...
И вот в это самое мгновенье, когда весь театр напряженно прислушивается к тому,
что говорит девочка-гимназистка своему товарищу детства, откуда-то сверху раздается звонкий детский голосок...
Смотрю на Витю
и никак не могу взять в толк,
что он
говорит.
—
Что? Корь? Скарлатина? Да
говорите же, доктор. — Бессознательно я схватила руку Чахова, тщательно выстукавшего
и выслушавшего маленького больного,
и до боли стиснула его пальцы.
Нечего
и говорить,
что мы, я
и Матреша, не сомкнули глаз ни на минуту в эту ночь. Маленький принц горел как в огне. Его била жестокая лихорадка, несмотря на то,
что мы закутали его так, точно на дворе был двадцатиградусный мороз. Его зубенки стучали, глаза горели горячечным блеском, а крошечное личико было багровое от жару.
И я играю полуживая, исхудавшая до неузнаваемости, едва сознающая то,
что говорю.
Как я играла, как я
говорила — не помню. Помню только,
что, крепко взяв себя в руки, я смеялась звонким смехом, болтала непринужденно
и весело, как ни в
чем не бывало, смешила
и забавляла толпу… Помню, как опустился занавес,
и, задохнувшаяся от нестерпимо мучительных переживаний, я бросилась в уборную.
Вбегаю по лестнице, хватаюсь за ручку двери… Вижу странную картину: Чахов склонился над маленькой кроваткой
и что-то делает с багровым тельцем…
Что — не понимаю, потому
что туман слепит мне глаза. Подхожу без мысли, без дыхания, с замершим сердцем
и, впившись затуманенными глазами в лицо доктора,
говорю сдавленно...
— Буду работать, буду, потому
что без работы
и борьбы, как
говорил «маэстро», ничего нельзя достигнуть.
— Ты скажешь ей речь на французском языке, —
говорит мне Саня так строго
и серьезно,
что ослушаться я не могу. Сторож не хочет нас пустить в уборную дивы.
Он
говорил очень убедительно
и громко, так громко,
что старший дворник с двумя подручными слышат со двора его негодующую речь
и просят молодого господина успокоиться
и толпу — разойтись.
Ссоримся мы из-за пустяков. Придираемся друг к другу
и наговариваем дерзостей. Даже у кроткой Елочки
и серьезной, вдумчивой Сани изменились характеры в это время. А о нас с Марусей
и о «мальчишках» нечего
и говорить. С Володей Кареевым я так повздорила из-за какой-то паузы, которую он «закатил» (наше театральное слово) на сцене в диалоге со мною,
что даже перешла с «ты» на «вы».
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. //
И что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас
и в наших именах // (Не
говорим уж о стихах); // Нам просвещенье не пристало, //
И нам досталось от него // Жеманство, — больше ничего.
В ту ж минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюшка спрашивает меня, куда ехать, а я ничего не могу
и говорить, гляжу просто ему в глаза, как дура; я думаю,
что он подумал,
что я сумасшедшая.
— Ах,
что вы это
говорите, Софья Ивановна! — сказала дама приятная во всех отношениях
и всплеснула руками.
Когда приходил к нему мужик
и, почесавши рукою затылок,
говорил: «Барин, позволь отлучиться на работу, пóдать заработать», — «Ступай», —
говорил он, куря трубку,
и ему даже в голову не приходило,
что мужик шел пьянствовать.