Неточные совпадения
Затем я объясняю моему слушателю, что мой муж офицер, что он уехал в Сибирь и ранее трех лет
не вырвется оттуда, что мужа моего я называю «рыцарем Трумвилем», а он меня «Брундегильдой», что прежде жили
мы в Царском Селе, в офицерском флигеле стрелкового батальона, что я свою квартиру называла «замком», что, кроме мужа, у меня отец и мачеха, которых я называю «Солнышко» и «мама-Нэлли», что именно у них я жила после отъезда мужа.
— Я ему сказала, — прибавляет Анюта, — передай твоей хозяйке, что наша барыня к экзаменту готовится. А вас просим покорно за
нами не подглядывать у окон, а то с квартиры съедем. Только и всего…
Это Ольга Елецкая, моя институтская подруга. Два года со дня выпуска
мы не виделись с «Белым Лотосом», — как называли Олю в институте. Я успела за это время выйти замуж и получить от Бога мое ненаглядное сокровище — маленького принца. У Ольги, я слышала, умерла мать.
Говорящих слабым, тихим голосом заранее предупреждаю,
мы не дослушаем до конца…
Думали ли
мы там, на институтской скамье, что сойдемся снова на трудном поприще артистической жизни, о которой
мы даже и
не мечтали тогда!
Она прочла «Мечты королевы» Надсона и кусок прозы. Но каким голосом прочла! Это была целая опера, целое богатство, целое огромное состояние звуков! Ее лица
нам не было видно, но все ее существо, начиная с приподнятых узких плеч и серой пышной массы волос и кончая пальцами опущенных, бессильно повисших вдоль тела рук, — все выражало трагизм того, что она читала.
Я, Ольга и примкнувшая к
нам Маруся Алсуфьева забиваемся в угол и ждем. Ждем, как приговоренные к смерти, решения нашей судьбы. Теперь уже
не до разговоров. За плотно запертыми дверями решается судьба целой сотни людей. Собравшаяся «публика» тоже ждет вместе с
нами участи одиннадцати счастливцев и счастливиц, и она как будто заинтересована выбором достойных.
За стеклянной дверью — первый и второй драматические курсы. У третьекурсников и третьекурсниц нет своего класса. У них уже
не читают лекций: все занятия носят практический характер и происходят там внизу, на сцене школьного театра, где
мы держали экзамен.
— Авось
не подеремся, потому как у
нас разные амплуа, — засмеялся маленький комик Костя Береговой, потешавший два дня тому назад всех почтивших своим присутствием экзамен.
— Милейшие коллеги! — выдержав паузу, снова заговорил Коршунов, —
мы с сегодняшнего дня представляем собою, так сказать, одну дружную семью, соединенную общею целью и общею идеею. А поэтому, коллеги,
не найдете ли вы более удобным выбросить из нашего обихода всякие китайские церемонии и относиться друг к другу совершенно по-братски и по-сестрински. Начнем с того, что будем называть по именам сокращенно друг друга. Я бы предложил перейти и на «ты»…
Затем на кафедру взошел молодой священник в темной шелковой рясе с академическим значком на груди. Историю Церкви я проходила в институте, как и словесность, и историю культуры; тем
не менее я поддалась сразу обаянию мягкого, льющегося в самую душу голоса нашего законоучителя, повествовавшего
нам о Византийском мире.
Но утолить голод
нам не пришлось. Слишком много было впечатлений вокруг. Едва только я принялась за мой стакан чая, как быстро распахнулась дверь, и с арией Кармен в таверне влетела высокая, большеглазая, совершенно белокурая, как северная Валькирия, третьекурсница и объявила, что первокурсниц ждет уже в зале учитель фехтования.
— Я
не знаю, право… Это как-то безотчетно вышло… меня с детства влекло на сцену…
Мы дома устраивали театры, потом я читала на литературных занятиях в гимназии. Потом участвовала в любительских спектаклях. А сюда я попала как-то неожиданно…
Ах, как он говорил!
Мы, затаив дыхание, слушали его. Наши глаза
не отрывались от этого полного воодушевления лица. Да, настоящий актер был перед
нами, и светом истинного, вдохновенного искусства веяло от его слов!.. Он давно уже закончил свою горячую речь, а
мы еще сидели, завороженные. И только когда он вышел,
мы очнулись, словно проснулись от сладкого сна.
Сегодня «маэстро»
не придет заниматься с
нами; у него генеральная репетиция в театре. Его заменяет маленький старичок с черными гладкими волосами, с кукольным личиком, точно взятым с какой-то старинной гравюры. И волосы, и галстук, и все его тихие размеренные движения — все старинное.
Лавры его успеха
не дают покоя Косте Береговому. Тот тоже старается придумать что-нибудь такое, чтобы
нас рассмешить.
— Ха-ха-ха! — залилась Маруся. — Ну, дети мои, теперь уже решено:
мы не увидим конфет как своих ушей.
— Хоцу цоколадную бутильку! — тоном избалованного ребенка тянет Федя и стремительно хватает коробку. И — о, ужас! —
мы не успеваем опомниться, как вся она с оставшимися конфетами, перекувыркиваясь, как птица, летит в партер. Шоколадинки выпадают из нее и темными градинами устремляются туда же.
— Нечаянно…
Мы это нечаянно, — находит, наконец, силы выдавить из себя Федя Крымов, с налившимися от тщетного усилия удержать смех жилками на лбу, но,
не выдержав, фыркает и заливается снова.
Мы, как и предполагали раньше, собирались теперь еженедельно по вечерам друг у друга. Сегодня была очередь Ольги принимать у себя. Но милая девушка
не хотела звать к себе гостей без меня. А я
не в силах была оставить маленького принца.
— Ах! Лорды и джентльмены, ничего она
не понимает, я вижу, эта миледи! Я говорю, конечно,
не о татарском иге и нашествии Батыя, а о тех мирных халатниках-татарах, которые ходят к
нам на дворы для покупки разного хлама.
— Уйди, — кричит Рудольф, и
мы не узнаем нашего обычно тихонького и застенчивого немца.
Да и
мы, прочие, ленивы, по мнению «маэстро», скоро забываем его указания,
не занимаемся столько, сколько следует.
Не обращая внимания на Анохова и его аккомпаниатора, которые должны были поневоле прекратить урок,
мы приводим в чувство бедного Федю.
— Осрамился, старина, нечего сказать, — слышу я укоризненный голос Коршунова. — От тебя разит вином…
Не стыдно тебе?
Не стыдно тебе, гадкий мальчишка, каждый вечер проводить в компании каких-то подозрительных субъектов, выгнанных за лень и дурное поведение из училищ, играть с ними в карты и пить вино? Вот они, результаты такого времяпрепровождения. Упал в обморок, как какая-нибудь слабонервная кисейная барышня. Стыдись!.. Ведь
мы все знаем, что ты проделываешь, когда возвращаешься из училища. И все
мы…
— Стыдно вам! — зазвучал снова ее голос. — Стыдно вам, что вы, зная, как проводит время этот мальчик, оторванный от семьи, безвольный и мягкий,
не остановили его вовремя,
не пришли к
нам, наконец, за советом. Ведь
мы здесь как сестры и братья, чего же
нам стесняться, господа? Да, он ничем
не виноват, этот несчастный Федя. Его увлекли дурные примеры гадких мальчишек, и вот…
— Ну и это хорошо, что
не можете обещать,
не соразмерив своих сил, — подхватила Саня. — Так вот что: когда вас потянет в дурную компанию, Федя, приезжайте к
нам. Вы знаете мою старушку-маму. Она пережила много горя и умеет влиять на людей. Она вас успокоит, развлечет и приголубит. А мои братья постараются вас занять, и вы почувствуете себя, как в родной семье, как дома. Придете, Федя, да?
— Совсем Антигона, классическая героиня!
Не тронь меня, а то укушу за нос! — пробует острить на ее счет Боб, но никто из
нас не смеется. Всех захватила торжественность минуты.
Как два раненые зверя в клетке, мечемся
мы из одного конца комнаты в другой, смотрим друг на друга разбегающимися глазами и снова бегаем взад и вперед.
Не помню, сколько времени проходит, но меня неожиданно огорошивает собственное мое имя, произнесенное где-то за глухой стеной. Едва
не сбив с ног моего коллегу, несусь на сцену с оторопелым видом и нелепыми движениями.
Опять спокойствие и тишина воцаряются в школьном театре. Теперь
мы уже представляем собою зрителей — публику, а
не несчастных испытуемых созданий.
Султана выбрала монолог Жанны д'Арк из «Орлеанской Девы» и читает его так, что
мы не можем ничего разобрать: по-русски это или по-болгарски,
не понять ни за какие блага мира.
Давно уже
мы не расходились из школы с таким радостным подъемом, как в этот день. Ах, как хорошо! Хорошо, что выдержали экзамен, хорошо, что никого
не изъяли из нашей, успевшей уже тесно сплотиться, курсовой семьи, хорошо, что скоро Рождество и с ним двухнедельный отпуск, что елками уже пахнет на улице и что крепок и душист рождественский мороз.
Ксения, смеясь, принимает ее при общем одобрении. У Екатерининского сквера получаю неожиданно такой толчок в спину, что если бы
не поддержавшая меня вовремя Ольга, я бы, без всякого сомнения, упала. Перед
нами, как из-под земли, вырастает болгарка.
— И
не подумаю. С какой радости, — ворчит она. Я знаю, что в углу сундука у Саши имеется деревянный слон-копилка, в которой хранятся ее сбережения: всего-навсего 67 рублей двадцать пять копеек. А рядом «министерство финансов», то есть наша общая касса, в которую в начале месяца
мы кладем получаемые мною деньги и понемногу расходуем их на хозяйственные нужды.
— Саша! — кричу я в отчаянии. — Саша, ты истратила на
нас все твои деньги! Какой ужас! И я этого
не знала, Саша!
И длинный Боб, на ходу сбрасывая свою ветром подбитую шинельку, идет к
нам. Саша вскакивает. Слез как
не бывало.
Под эти звуки в моей собственной душе слагается решение работать
не покладая рук. Я попробую переводить с французского и немецкого и буду помещать мелкие переводные рассказы в журналах. Таким образом, я скоро выплачу Саше истраченную на
нас такую крупную в моих глазах сумму и увеличу хоть отчасти мой скромный доход.
— О, madame Lidie,
не волнуйтесь, она уже давно так.
Мы все привыкли. Скоро она уезжает в монастырь.
— Да ведь никто
не видит, — оправдывается Боб. Но он ошибается. С одной из скамеек неожиданно поднимается человек и идет прямо на
нас.
— Тише! Тише! Умоляю вас. Это — графиня Кора. Она живет здесь давно-давно, и никто
не слышал от нее ни слова. С тех пор, как умер граф и она здесь поселилась, графиня ни с кем
не разговаривает и молча бродит по этим залам. Многие считают ее безумною, но она в полном рассудке и пишет чудесные французские стихи, — быстро поясняет Ольга и опускается перед проходящей мимо
нас женщиной в низком почтительном реверансе, произнося почтительно...
Мы успели только разглядеть старинного покроя платье с длинным шлейфом, волочившимся в виде широкой шелестящей змеи, тонкое аристократическое сухое лицо без единой морщины и целый океан
не выраженной слезами печали в глубине строгих синих глаз.
— Какая красота! Страшная красота горя! — сказала Саня. — Нет, господа, ничего подобного,
мы не увидим никогда!
— Господа! — неожиданно изрек Федя Крымов, —
не находите ли вы, что
нас, маленьких смертных, гнетут эти залы, это величие и эта немая графиня, похожая на призрак. По крайней мере, я чувствую себя
не совсем в своей тарелке. — Едем, право. Тройки заждались.
Султана Алыдашева,
не видевшая ничего подобного у себя в Болгарии, млеет от восторга. Она то хватает
нас за руки, лепеча: «Как это, дети мои, хороша!», — то, ударяя себя в грудь, начинает гудеть на всю Стрелку.
И по научным лекциям
мы подвинулись вперед. Наши преподаватели довольны
нами. Даже француз Гюи. Несмотря на то, что наши «мальчики» умеют говорить по-французски
не более извозчиков российских, Гюи
не ропщет и хвалит. Бесподобный выговор Ксении приводит его в восторг, а наша французская болтовня, Ольгина, Санина и моя, вознаграждают его за басни, написанные русскими буквами мною или Елочкою и разучиваемые нашей мужской молодежью с неподражаемым акцентом.
Вместо рисования у
нас теперь преподают грим.
Мы бесконечно любим этот урок. Преподаватель грима, веселый,
не менее
нас жизнерадостный, еще молодой человек, объясняет
нам тайны перевоплощения.
Мы учимся обыкновенному, характерному и историческому гриму.
— Ох, выдумала, сударынька, — ворчит моя молоденькая нянька, — напишешь-нацарапаешь страничку, а керосину у тебя выгорит на целый пятачок. Вот и раскинь-ка умом, ведь ты у
нас образованная. Стоит ли пятаки тратить да ночами
не спать?
И, наконец, Виктория Владимировна погнала всех
нас вниз на сцену (именно погнала, потому что
мы никак
не могли прервать какого-то спора, происходившего посреди коридора, мешая нашим соседям, второкурсникам и балетным ученикам). Там уже ждал
нас, нетерпеливо расхаживая по сцене, учитель рисования и грима, Мечеслав Михайлович Мецкевнч.
—
Не беспокойтесь.
Мы займем ваше сокровище. Наш общий маленький повелитель
не будет иметь повода быть недовольным своей свитой, — пробует пошутить он, но голубые глаза его грустны. Ему, очевидно, жаль Сашу, как и всем, кто знает эту милую, чуткую, удивительно честную женщину.
На радостях Боб прогремел своим басом «ура», а Федя Крымов вскочил на кафедру и оттуда с азартом заявил на всю школу, что он счастлив, что
не провалился; и что
не провалился он исключительно благодаря Сане, которая носилась с его экзаменами больше, чем со своими; и что он всех
нас любит, как «сорок тысяч братьев любить
не могут», а потому перед долгой разлукой предлагает
нам всем перейти на «ты».