Неточные совпадения
Потом, покончив с ними и все еще не сходя с колен деда,
я прислушивалась внимательным и жадным ухом к
тому, что он говорит с моим отцом.
Я носилась, задыхаясь, плача и смеясь в одно и
то же время…
Я была счастлива, как никогда, острым, захватывающим, почти невыносимым порывом счастья…
Когда, несколько успокоенная,
я вернулась в комнату,
то увидела мою мать, сидящую у ног деда… Его рука лежала на ее чернокудрой голове, и в глазах обоих сияла радость.
Я счастлива…
я счастлива
тем, что умираю христианкой…
— Михако, голубчик, отнеси орленка в горы, может быть, он найдет свою деду, — упрашивала
я старого казака, в
то время как сердце мое разрывалось от тоски и жалости.
Каждое утро
я совершала небольшие прогулки в окрестностях Гори,
то горными тропинками,
то низменным берегом Куры… Часто
я проезжала городским базаром, гордо восседая на коне, в моем алом атласном бешмете, в белой папахе, лихо заломленной на затылок, похожая скорее на маленького джигита, нежели на княжну славного аристократического рода.
Там
я была сама себе госпожа. Выпустив поводья и вцепившись в черную гриву моего вороного,
я изредка покрикивала: «Айда, Шалый, айда! [Айда — вперед на языке горцев.]» — и он несся, как вихрь, не обращая внимания на препятствия, встречающиеся на дороге. Он скакал
тем бешеным галопом, от которого захватывает дух и сердце бьется в груди, как подстреленная птичка.
В эту минуту взгляд мой нечаянно упал через раскрытую дверь в соседнюю комнату. Там на тахте лежал мальчик одних лет со
мною, но ростом гораздо меньше
меня и, кроме
того, бледнее и воздушнее.
Я захохотала еще громче; его наивность приводила
меня в восторг, и к
тому же
я радовалась его бессознательной похвале; ведь он принял
меня за мальчика!
— А
то, что это большое счастье иметь такую маму, которая
меня могла выучить хорошим манерам, — продолжал Юлико, — а
то я бы бегал по горам таким же грязным маленьким чеченцем и имел бы такие же черные, осетинские руки, как и у моей кузины.
В этот день, ознаменованный приехавшей к нам незнакомой
мне до сих пор бабушкой,
я, по ее настоянию, была в первый раз в жизни оставлена без сладкого. В
тот же вечер ревела и
я не менее моего двоюродного братца, насплетничавшего на
меня бабушке, — ревела не от горя, досады и обиды, а от тайного предчувствия лишения свободы, которою
я так чудесно умела до сих пор пользоваться.
Я любила до безумия рассказы старого Брагима и с этою целью не раз подговаривала Михако подзадорить нукера.
Тот не заставлял себя долго просить для потехи «княжны-джаным», своей любимицы.
В нем было что-то лживое. Но
я любила его за отчаянную храбрость, за
то, что он всюду поспешал, как птица, на своем быстроногом коне, забивавшем порой своей ловкостью и скоростью моего Шалого.
Дело в
том, что с
тех пор, как приехала бабушка со своим штатом, все заботы по дому и хозяйству, лежавшие на ней, перешли к Анне, горничной княгини. Теперь не Барбалэ, а Анна или хорошенькая Родам бегала по комнатам, звеня ключами, приготовляя стол для обедов и завтраков или разливая по кувшинам сладкое и легкое грузинское вино.
Я видела, как даже осунулась Барбалэ и уже не отходила от плиты, точно боясь потерять свои последние хозяйственные обязанности.
Тем ли, что
я прилагаю все мои старания, чтобы из скверного, необузданного мальчишки сделать хоть сколько-нибудь приличную барышню?..
Предупреждаю, если это будет продолжаться,
я отниму у тебя лошадь и велю запрягать ее в фаэтон для Юлико, а ты будешь сидеть до
тех пор дома, пока осенью
я не отвезу тебя в институт!
Он стоит передо
мною, весь закапанный кровью, со связанными за спиной руками, испуганный насмерть
тем, что его ожидает.
— Князь Юлико…
то есть король (поправляю
я себя мысленно), знаете ли вы, что будет с вами?
— Слушай, князь-девчонка, если ты еще раз осмелишься сплетничать на
меня бабушке,
то я затопчу тебя копытами моего Шалого! Слышишь?
И, не отдавая себе отчета в
том — будет ли или не будет счастлива Бэлла, захваченная мыслью о предстоящих
мне удовольствиях,
я запрыгала и закружилась, хлопая в ладоши, вокруг моей хорошенькой приятельницы.
Вечером
того же дня
я, уходя спать, завернула в кабинет отца. Он лежал на тахте со своей неизменной трубкой в зубах.
Молоденькая татарка сбросила с ног красные сафьяновые туфельки и долго молилась, повернувшись лицом к востоку. Ее лицо было серьезно и важно и мало походило на лицо
той Бэллы, которая с криком и визгом гонялась за
мной по аллеям сада.
Мне хотелось спать, но картина горной ночи была до
того заманчиво-прекрасна, что
я глядела на нее, не отрываясь и забывая о сне.
Он пугался шума горных потоков и поминутно вскрикивал при падении небольших обвалов и хватал
то меня,
то Анну за руку.
Целый день ехала
я по краю горной стремнины, точно вросшая в седло моего коня… Иногда
я понукала его легким движением каблучка и ужасно радовалась, когда дед Магомет оглядывался назад и обнимал всю мою маленькую фигурку ободряющим и в
то же время любующимся взглядом.
Я вспомнила этот аул при первом же взгляде, несмотря на
то, что была здесь очень маленькой девочкой.
— Сиди смирно, а
то ты скатишься в пропасть, — презрительно оборвала
я его, обиженная за моего друга, отодвигаясь от Юлико в самый угол коляски.
Что-то кольнуло
мне в сердце. Жалость ли
то была, или просто родовитая гордость, не позволяющая оскорблять в моем присутствии члена семьи Джаваха, но, не отдавая себе отчета,
я близко подошла к Заре и крикнула ей, заглушая ее обидный смех...
Мулла приблизился.
Я не без тайного волнения смотрела на заклятого врага моего отца, на человека, громившего мою мать за
то, что она перешла в христианскую веру, несмотря на его запрещение.
— Хороший, открытый взгляд… — произнес он, кладя
мне на лоб свою тяжелую руку. — Да останется он, волею Аллаха, таким же честным и правдивым во всю жизнь… Благодаренье Аллаху и пророку, что милосердие их не отвернулось от дочери
той, которая преступила их священные законы… А ты, Леила-Зара, — обратился он к девушке, — забыла, должно быть, что гость должен быть принят в нашем ауле, как посол великого Аллаха!
—
Я говорил, дитя мое, с муллою. Он слышал твой разговор и остался доволен твоими мудрыми речами в споре с нашими девушками. Он нашел в тебе большое сходство с твоею матерью, которую очень любил за набожную кротость в ее раннем детстве. Ради твоих честных, открытых глазок и твоего мудрого сердечка простил он моей дорогой Марием… Много грехов отпускается
той матери, которая сумела сделать своего ребенка таким, как ты, моя внучка-джаным, моя горная козочка, моя ясная звездочка с восточного неба!
Между
тем надвигалась ночь, и Анна, при помощи молчаливого Андро, постлала нам постели в коляске.
Я зарылась в подушки и готовилась уже заснуть, как вдруг почувствовала прикосновение чьих-то тоненьких пальчиков к моей руке.
В один прыжок
я очутилась подле Юлико и взглянула туда, куда он указывал рукою.
Я увидела действительно что-то странное, из ряда вон выходящее. В одной из башенок давно позабытых, поросших мхом и дикой травою развалин, мелькал огонек. Он
то гас,
то опять светился неровным желтым пламенем, точно светляк, спрятанный в траве.
— Юлико! — сказала
я ему как-то, сидя на
том же неизменном обрыве и не сводя глаз с таинственно мерцающего огонька, — ты
меня очень любишь?
В моих мыслях
я уже слышала, как грузинские девушки спрашивают своих подруг: «Которая это — Нина Джаваха?» — и как
те отвечают: «Да
та бесстрашная, которая ходила в Башню смерти».
Но заниматься много мыслью о Юлико
я не могла. В моей душе созрело решение посетить Башню смерти во что бы
то ни стало, и
я вся отдалась моим мечтам.
И вот страшная минута настала. Как-то вечером, простясь с отцом и бабушкой, чтобы идти спать,
я, вместо
того чтобы отправиться в мою комнату, свернула в каштановую аллею и одним духом домчалась до обрыва. Спуститься сквозь колючий кустарник к самому берегу Куры и, пробежав мост, подняться по скользким ступеням, поросшим мхом, к руинам крепости было делом нескольких минут. Сначала издали, потом все ближе и ближе, точно путеводной звездой, мелькал
мне приветливо огонек в самом отдаленном углу крепости.
Я лезла к ней по ее каменистым уступам и странное дело! — почти не испытывала страха. Когда передо
мною зачернели в сумерках наступающей ночи высокие, полуразрушенные местами стены,
я оглянулась назад. Наш дом покоился сном на
том берегу Куры, точно узник, плененный мохнатыми стражниками-чинарами. Нигде не видно было света. Только в кабинете отца горела лампа. «Если
я крикну — там
меня не услышат», — мелькнуло в моей голове, и на минуту
мне сделалось так жутко, что захотелось повернуть назад.
— Так не уступишь больше за штучку? — спросил один из сидящих
того, который был ко
мне спиною.
В
ту же минуту третий горец вскочил на ноги и повернулся лицом к двери. Вмиг узнала
я его. Это был Абрек.
Я догнала его только у обрыва, куда он вскарабкался с ловкостью кошки, и, не отдавая себе отчета в
том, что делаю, схватила его за рукав бешмета.
Но отец поймал его движение и, схватив за плечо, поставил его прямо перед собою. Лицо отца горело. Глаза метали искры.
Я не узнавала моего спокойного, всегда сдержанного отца. В нем проснулся один из
тех ужасных порывов гнева, которые делали его неузнаваемым.
— Ты лжешь, Абрек! — выступила
я снова. —
Я видела у тебя в башне много драгоценных вещей, но ты все их передал
тем двум душманам, и они отнесли все в горы.
Я долго не могла забыть стройную фигуру разбойника-горца, стоящую на подоконнике, его дикий взгляд и короткую, полную злобной ненависти фразу: «Еще свидимся — тогда попомните душмана Абрека!» К кому относилась эта угроза — ко
мне ли, за
то, что
я выдала его, или к моему отцу, оскорбившему вольного сына гор ударом нагайки, —
я не знаю. Но его взгляд скользнул по нас обоих, и невольно опустились мои глаза, встретив его сверкающие бешеным огнем зрачки, а сердце мое болезненно сжалось предчувствием и страхом.
Таинственные огоньки, мерцавшие по вечерам в Башне смерти и пленявшие
меня своей таинственностью, также исчезли. Там снова воцарилась прежняя
тьма…
Потом, когда он кончил, все подняли бокалы в честь моего отца.
Мне было дивно хорошо в эту минуту.
Я готова была прыгать и смеяться и целовать деда Магомета за
то, что он так хвалит моего умного, доброго, прекрасного папу!
— Удивительный конь! — говорил хорунжий. —
Мне привел его в подарок один горец. Он поймал его арканом в
ту минуту, когда он со своим диким табуном носился по Долине.
Мне стоило много труда объездить и усмирить его. И он стал покорен
мне, как своему победителю, но только
мне одному и никому больше. Остальных он не подпускает к себе. Два наших офицера чуть было не поплатились жизнью, когда вздумали обуздать моего Демона…
Но на этот раз его похвала прошла незамеченной.
Я была в
ту минуту олицетворением молитвы и страха за моего дорогого, любимого папу.
—
Я верю и сознаю, что не легко вам будет это. Особенно трудно вам будет поладить с Ниной и стать для моей девочки второй матерью. Нина — дикий цветок. Привить его к чужой почве будет трудно. Но с вашим уменьем, с вашей мудрой головкой вы добьетесь ее любви,
я в этом уверен. А раз она полюбит,
то делается мягкой, как воск. Она добрая девочка. У нее настоящее южное отзывчивое и преданное сердечко.
Я не слышала, что ответил на это отец, потому что в ушах моих что-то шумело, звенело и кричало на несколько ладов.
Я плохо сознавала: были ли
то звуки доносившейся из залы лезгинки, или
то билась и клокотала в мозгу разгоряченная кровь…
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, //
Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь
я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду
я зевать // И о былом воспоминать?
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и
тьмы приход!
Порой дождливою намедни //
Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был
я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли
мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему
я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за
мною, // Скитаясь в
той же стороне, // Онегин вспомнил обо
мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!