Неточные совпадения
— Есть девочка — ее внучка, да все вот отлучается.
Не посидит: такая егозливая. Воды подать испить бабке — и
то лень.
А я сам стар: куда мне?
— Так достань,
а то я пришлю свой. Да прикажи внучке, чтобы она
не отлучалась. Скажи ей, что это стыдно.
Пигасов с
тех пор иначе
не называл эту лошадь, как добрый, добрый конек,
а самую гору и ров находил чрезвычайно живописными местами.
—
А вот женщины, на которых вы так нападаете, —
те по крайней мере
не употребляют громких слов.
— Покорно благодарю за выдачу моей душе аттестата в благородстве, — возразил Пигасов, —
а положение мое — ничего, недурно, так что если даже есть из него выход,
то Бог с ним! я его искать
не стану.
— Я вовсе
не желал заставить вас ужаснуться, Александра Павловна, — проговорил он наконец. — Я
не клеветник.
А впрочем, — прибавил он, подумав немного, — действительно, в
том, что вы сказали, есть доля правды. Я
не клеветал на Рудина; но — кто знает! — может быть, он с
тех пор успел измениться — может быть, я несправедлив к нему.
— Да, холоден, как лед, и знает это и прикидывается пламенным. Худо
то, — продолжал Лежнев, постепенно оживляясь, — что он играет опасную игру, — опасную
не для него, разумеется; сам копейки, волоска
не ставит на карту —
а другие ставят душу…
— Худо
то, что он
не честен. Ведь он умный человек: он должен же знать цену слов своих, —
а произносит их так, как будто они ему что-нибудь стоят… Спору нет, он красноречив; только красноречие его
не русское. Да и, наконец, красно говорить простительно юноше,
а в его года стыдно тешиться шумом собственных речей, стыдно рисоваться!
— Да,
не поведу, — возразил Лежнев, — хотя может быть, у меня и большие уши. Дело в
том, что слова Рудина так и остаются словами и никогда
не станут поступком —
а между
тем эти самые слова могут смутить, погубить молодое сердце.
— Ну, так и есть! Ты говоришь женщине дело, по убеждению;
а она до
тех пор
не успокоится, пока
не придумает какой-нибудь мелкой, посторонней причины, заставляющей тебя говорить именно так,
а не иначе.
— В том-то и дело, что он даже
не Тартюф. Тартюф,
тот по крайней мере знал, чего добивался;
а этот, при всем своем уме…
Бывало, он даже чашкой чаю
не мог попотчевать гостя;
а единственный его диван до
того провалился, что стал похож на лодку.
— Я. Это странно,
не правда ли?
А между
тем оно так… Ну-с, вот я и влюбился тогда в одну очень миленькую девочку… Да что вы на меня так глядите? Я бы мог сказать вам о себе вещь гораздо более удивительную.
Волынцев вошел и подозрительно посмотрел на Лежнева и на сестру. Он похудел в последнее время. Они оба заговорили с ним; но он едва улыбался в ответ на их шутки и глядел, как выразился о нем однажды Пигасов, грустным зайцем. Впрочем, вероятно,
не было еще на свете человека, который, хотя раз в жизни,
не глядел еще хуже
того. Волынцев чувствовал, что Наталья от него удалялась,
а вместе с ней, казалось, и земля бежала у него из-под ног.
— Вы
не раз слышали мое мнение о призвании женщин, — возразил с снисходительной улыбкой Рудин. — Вы знаете, что, по-моему, одна Жанна д’Арк могла спасти Францию… Но дело
не в
том. Я хотел поговорить о вас. Вы стоите на пороге жизни… Рассуждать о вашей будущности и весело, и
не бесплодно… Послушайте: вы знаете, я ваш друг; я принимаю в вас почти родственное участие…
А потому я надеюсь, вы
не найдете моего вопроса нескромным: скажите, ваше сердце до сих пор совершенно спокойно?
— Нет, брат, это
не то, — спокойно возразил Лежнев. — Ты вот мне
не поверишь,
а ведь он это сделал из хорошего побуждения. Право… Оно, вишь ты, и благородно, и откровенно, ну, да и поговорить представляется случай, красноречие в ход пустить;
а ведь нам вот чего нужно, вот без чего мы жить
не в состоянии… Ох, язык его — враг его… Ну, зато же он и слуга ему.
— Как тебе сказать? с одной стороны, пожалуй, это, точно, философия —
а с другой, уж это совсем
не то. На философию всякий вздор сваливать тоже
не приходится.
— Ах, как бы
не подсмотрели нас! — твердила Маша. — Уж и
тому дивиться надо, как мы из дому-то вышли. Как бы мамзель
не проснулась… Благо недалеко…
А уж они ждут-с, — прибавила она, увидев внезапно статную фигуру Рудина, картинно стоявшего на плотине, — только напрасно они этак на юру стоят — сошли бы в лощину.
—
То есть, правду сказать, я сам
не знаю, почему я вернулся; вероятно, потому, что о тебе вспомнил: хотелось с тобой посидеть,
а к себе я еще успею.
—
А то, что я слышать равнодушно имени его
не могу: вся кровь у меня так и заходит.
— Так уеду я куда-нибудь!
А то здесь тоска мне просто сердце отдавила; просто места нигде найти
не могу.
Кто захочет меня понять,
тот извинит меня,
а кто понять
не хочет или
не может — обвинения
того меня
не трогают.
—
А то я сказал, — ответил Лежнев, — что уже давным-давно и тысячу раз у меня на языке было. Я проговорился наконец, и вы можете поступить, как знаете.
А чтобы
не стеснять вас, я теперь выйду. Если вы хотите быть моей женою… Удаляюсь. Если вам
не противно, вы только велите меня позвать: я уже пойму…
— Ну, смотри же! — возразила с улыбкой Дарья Михайловна. — Я тебе верю.
А третьего дня, помнишь ли ты, как… Ну,
не буду. Кончено, решено и похоронено.
Не правда ли? Вот я опять тебя узнаю;
а то я совсем было втупик пришла. Ну, поцелуй же меня, моя умница!..
А то, посудите сами: третьего дня наша предводительша как из пистолета мне в лоб выстрелила; говорит мне, что ей
не нравится моя тенденция!
— Вы старый циник! — заметила с досадой Александра Павловна, —
а я более и более убеждаюсь в
том, что про Рудина даже
те, которые его бранят, ничего дурного сказать
не могут.
К крыльцу главной гостиницы губернского города С…
а подъехала дорожная коляска; из нее, слегка потягиваясь и покряхтывая, вылез господин, еще
не пожилой, но уже успевший приобресть
ту полноту в туловище, которую привыкли называть почтенной.
Ничего ему в руки
не давалось — все так и ползло от него прочь, подальше;
а он еще помешан был на
том, чтобы все легкое делать трудным.
— Знаю, брат, что
не в
том;
а впрочем, в чем оно состоит-то?.. Но если б ты видел Курбеева! Ты, пожалуйста,
не воображай его себе каким-нибудь пустым болтуном. Говорят, я был красноречив когда-то. Я перед ним просто ничего
не значу. Это был человек удивительно ученый, знающий, голова, творческая, брат, голова в деле промышленности и предприятий торговых. Проекты самые смелые, самые неожиданные так и кипели у него на уме. Мы соединились с ним и решились употребить свои силы на общеполезное дело…
Во-первых, владельцы мельниц никак
не хотели понять нас, да сверх
того мы с водой без машины справиться
не могли,
а на машину
не хватило денег.
— Устал! Другой бы умер давно. Ты говоришь, смерть примиряет,
а жизнь, ты думаешь,
не примиряет? Кто пожил, да
не сделался снисходительным к другим,
тот сам
не заслуживает снисхождения.
А кто может сказать, что он в снисхождении
не нуждается? Ты сделал, что мог, боролся, пока мог… Чего же больше? Наши дороги разошлись…
— Молчи! — продолжал Лежнев. — Каждый остается
тем, чем сделала его природа, и больше требовать от него нельзя! Ты назвал себя Вечным Жидом…
А почему ты знаешь, может быть, тебе и следует так вечно странствовать, может быть, ты исполняешь этим высшее, для тебя самого неизвестное назначение: народная мудрость гласит недаром, что все мы под Богом ходим. Ты едешь, — продолжал Лежнев, видя, что Рудин брался за шапку. — Ты
не останешься ночевать?
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… //
А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце,
а потом // Ревнивым оживим огнем; //
А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Но в них
не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; //
А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, //
А глаз меж
тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.