Неточные совпадения
И отчего
же им не важничать, если мы позволяем себе важничать?
— А дочь Николая Артемьевича Стахова! Вот после этого и рассуждай о крови, о породе. И ведь забавно то, что она точно
его дочь, похожа на
него и на мать похожа, на Анну Васильевну. Я Анну Васильевну уважаю от всего сердца, она
же моя благодетельница; но ведь она курица. Откуда
же взялась эта душа у Елены? Кто зажег этот огонь? Вот опять тебе задача, философ!
Бездействие, нега и чистота воздуха, сознание достигнутой цели, прихотливый и небрежный разговор с приятелем, внезапно вызванный образ милого существа, все эти разнородные и в то
же время почему-то сходные впечатления слились в
нем в одно общее чувство, которое и успокоивало
его, и волновало, и обессиливало…
— Я не совсем согласен с тобою, — начал
он, — не всегда природа намекает нам на… любовь. (
Он не сразу произнес это слово.) Она также грозит нам; она напоминает о страшных… да, о недоступных тайнах. Не она ли должна поглотить нас, не беспрестанно ли она поглощает нас? В ней и жизнь и смерть; и смерть в ней так
же громко говорит, как и жизнь.
— Нет? Что
же в
нем замечательного?
— Ставассер полетел
же… И не
он один. А не полечу — значит, я пингуин морской, без крыльев. Мне душно здесь, в Италию хочу, — продолжал Шубин, — там солнце, там красота…
Деревенское житье
ему скоро надоело, имение
же было оброчное;
он поселился в Москве, в доме жены.
Фрондерство Николая Артемьевича состояло в том, что
он услышит, например, слово «нервы» и скажет: «А что такое нервы?» — или кто-нибудь упомянет при
нем об успехах астрономии, а
он скажет: «А вы верите в астрономию?» Когда
же он хотел окончательно сразить противника,
он говорил: «Все это одни фразы».
Шубин прислушивался и молчал, ел с преувеличенною жадностию, изредка бросая комически унылые взоры на Зою, которая отвечала
ему все тою
же флегматической улыбочкой.
— Конечно, — перебил ее Шубин, — она хорошенькая, очень хорошенькая; я уверен, что всякий прохожий, взглянув на нее, непременно должен подумать: вот бы с кем отлично… польку протанцевать; я также уверен, что она это знает и что это ей приятно… К чему
же эти стыдливые ужимки, эта скромность? Ну, да вам известно, что я хочу сказать, — прибавил
он сквозь зубы. — Впрочем, вы теперь другим заняты.
— Вполне, Елена Николаевна, вполне. Какое
же может быть лучше призвание? Помилуйте, пойти по следам Тимофея Николаевича… Одна мысль о подобной деятельности наполняет меня радостью и смущением, да… смущением, которого… которое происходит от сознания моих малых сил. Покойный батюшка благословил меня на это дело… Я никогда не забуду
его последних слов.
Более часа не отходил
он от фортепьяно, много раз повторяя одни и те
же аккорды, неловко отыскивая новые, останавливаясь и замирая на уменьшенных септимах.
— Да, — начал
он, — в наше время молодые люди были иначе воспитаны. Молодые люди не позволяли себе манкировать старшим. (
Он произнес: ман в нос, по-французски.) А теперь я только гляжу и удивляюсь. Может быть, не прав я, а
они правы; может быть. Но все
же у меня есть свой взгляд на вещи: не олухом
же я родился. Как вы об этом думаете, Увар Иванович?
— Что
же Павел Яковлевич не идет? — проговорила она. — Что это я
его дозваться не могу?
— Осмелюсь спросить у вас, почтенный витязь, — начал
он подобострастным голосом, — эти загадочные слова вы изволили произнести вследствие какого-либо соображения вашей мыслительной способности или
же под наитием мгновенной потребности произвести сотрясение в воздухе, называемое звуком?
Школьники не подозревали тогда, что этот угрюмый, никогда не улыбавшийся господин, с журавлиной походкой и длинным носом — сердцем сокрушался и болел о каждом из
них почти так
же, как о собственном сыне.
— Зачем
же он живет в Москве?
— Да. Это железный человек. И в то
же время, вы увидите, в
нем есть что-то детское, искреннее, при всей
его сосредоточенности и даже скрытности. Правда,
его искренность — не наша дрянная искренность, искренность людей, которым скрывать решительно нечего… Да вот я
его к вам приведу, погодите.
Непреклонность воли Инсарова была уже прежде известна Берсеневу; но только теперь, находясь с
ним под одной кровлей,
он мог окончательно убедиться в том, что Инсаров никогда не менял никакого своего решения, точно так
же, как никогда не откладывал исполнения данного обещания.
Инсаров слушал
его внимательно, возражал редко, но дельно; из возражений
его видно было, что
он старался дать самому себе отчет в том: нужно ли
ему заняться Фейербахом, или
же можно обойтись без
него.
— Так дайте
же руку и познакомимтесь. Не знаю, говорил ли вам Берсенев обо мне, а мне
он много говорил об вас. Вы здесь поселились? Отлично! Не сердитесь на меня, что я так пристально на вас гляжу. Я по ремеслу моему ваятель и предвижу, что в скором времени попрошу у вас позволение слепить вашу голову.
Наконец
они вернулись домой, переоделись и, чтобы уже не выходить из колеи, в которую попали с утра, решились отправиться в тот
же вечер к Стаховым. Шубин побежал вперед известить об
их приходе.
—
Он, вероятно, в Москву отправился, — промолвила она, стараясь казаться равнодушной и в то
же время сама дивясь тому, что она старается казаться равнодушной.
В тот
же день, вечером, принесли от
него записку Елене. «Вернулся, — писал
он ей, — загорелый и в пыли по самые брови; но зачем и куда ездил, не знаю; не узнаете ли вы?»
— Что
же вы подумали обо мне? — спросил
он ее вдруг.
— Постойте, я вам принесу книжку. Вы из нее хоть главные факты узнаете. Так слушайте
же песню… Впрочем, я вам лучше принесу написанный перевод. Я уверен, вы полюбите нас: вы всех притесненных любите. Если бы вы знали, какой наш край благодатный! А между тем
его топчут,
его терзают, — подхватил
он с невольным движением руки, и лицо
его потемнело, — у нас все отняли, все: наши церкви, наши права, наши земли; как стадо гоняют нас поганые турки, нас режут…
Господин официр поднял руки и подался вперед, но вдруг произошло нечто необыкновенное:
он крякнул, все огромное туловище
его покачнулось, поднялось от земли, ноги брыкнули на воздухе, и, прежде чем дамы успели вскрикнуть, прежде чем кто-нибудь мог понять, каким образом это сделалось, господин официр, всей своей массой, с тяжким плеском бухнулся в пруд и тотчас
же исчез под заклубившейся водой.
В тот самый день, когда Елена вписывала это последнее, роковое слово в свой дневник, Инсаров сидел у Берсенева в комнате, а Берсенев стоял перед
ним, с выражением недоумения на лице. Инсаров только что объявил
ему о своем намерении на другой
же день переехать в Москву.
Елена то сидела на кровати, обняв колени руками и положив на
них голову, то подходила к окну, прикладывалась горячим лбом к холодному стеклу и думала, думала, до изнурения думала все одни и те
же думы.
Дождик сеялся все мельче и мельче, солнце заиграло на мгновение. Елена уже собиралась покинуть свое убежище… Вдруг в десяти шагах от часовни она увидела Инсарова. Закутанный плащом,
он шел по той
же самой дороге, по которой пришла Елена; казалось,
он спешил домой.
Инсаров внезапно остановился, оглянулся… В первую минуту
он не узнал Елены, но тотчас
же подошел к ней.
— Так здравствуй
же, — сказал
он ей, — моя жена перед людьми и перед Богом!
Он ловко сдернул полотно, и взорам Берсенева предстала статуэтка, в дантановском вкусе, того
же Инсарова. Злее и остроумнее невозможно было ничего придумать. Молодой болгар был представлен бараном, поднявшимся на задние ножки и склоняющим рога для удара. Тупая важность, задор, упрямство, неловкость, ограниченность так и отпечатались на физиономии «супруга овец тонкорунных», и между тем сходство было до того поразительно, несомненно, что Берсенев не мог не расхохотаться.
Еще никто в доме отставного гвардии поручика Стахова не видал
его таким кислым и в то
же время таким самоуверенным и важным, как в тот день.
В
нем есть что-то железное… и тупое и пустое в то
же время — и честное; говорят,
он точно очень честен.
Шубин умен, и я для тебя запомнила
его слова; а по-моему: что
же общего между вами?
— Сядь
же, — проговорила она, не поднимая на
него глаз и указывая
ему на место возле себя.
— Так пусть
же Бог накажет меня, — воскликнул
он, — если я делаю дурное дело! С нынешнего дня мы соединены навек!
А паспорт, — продолжал
он как бы про себя, — дело рук человеческих; вы, например, едете: кто вас знает, Марья ли вы Бредихина, или
же Каролина Фогельмейер?» Чувство гадливости шевельнулось в Инсарове, но
он поблагодарил прокурора и обещался завернуть на днях.
В тот
же вечер
он поехал к Стаховым.
Это известие печальнее того, которое я
же ей сообщил когда-то: странно, как судьба меня все ставит третьим лицом между
ними!»
Он решил, что лучше подождать.
Ночь была нехороша. Больной много бредил. Несколько раз вставал Берсенев с своего диванчика, приближался на цыпочках к постели и печально прислушивался к
его несвязному лепетанию. Раз только Инсаров произнес с внезапной ясностью: «Я не хочу, я не хочу, ты не должна…» Берсенев вздрогнул и посмотрел на Инсарова: лицо
его, страдальческое и мертвенное в то
же время, было неподвижно, и руки лежали бессильно… «Я не хочу», — повторил
он едва слышно.
—
Он без памяти? — спросила она так
же, как в первый раз.
— Если
он умрет, — проговорила она все тем
же голосом, — и я умру.
— Елена Николаевна, — сказал ей Берсенев, —
он может прийти в себя, узнать вас; Бог знает, хорошо ли это будет. Притом
же я с часу на час жду доктора…
— Соберитесь с силами, — промолвил
он, — успокойтесь; вы оставляете
его на моем попечении. Я сегодня
же вечером заеду к вам.
Наконец, на девятый день, перелом совершился. Елена сидела в гостиной подле Анны Васильевны и, сама не понимая, что делала, читала ей Московские ведомости; Берсенев вошел. Елена взглянула на
него (как быстр, и робок, и проницателен, и тревожен был первый взгляд, который она на
него всякий раз бросала!) и тотчас
же догадалась, что
он принес добрую весть.
Он улыбался;
он слегка кивал ей; она приподнялась
ему навстречу.
— Пощади меня… — проговорил Инсаров.
Он хотел встать и тотчас
же опустился на диван.
— Елена, — продолжал
он, — я тебя люблю, ты это знаешь, я жизнь свою готов отдать за тебя… зачем
же ты пришла ко мне теперь, когда я слаб, когда я не владею собою, когда вся кровь моя зажжена… ты моя, говоришь ты… ты меня любишь…
— Перестаньте, пожалуйста, шагать из угла в угол, — промолвил
он, отряхая пепел с сигары. — Я все ожидаю, что вы заговорите, слежу за вами — шея у меня заболела. Притом
же в вашей походке есть что-то напряженное, мелодраматическое.