Неточные совпадения
Хаджи-Мурат, оправив на себе пистолет за спиною, подошел к разложенным женщиной подушкам и, запахивая черкеску, сел на
них. Старик сел против
него на свои голые пятки и, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху. Хаджи-Мурат сделал то
же. Потом
они оба, прочтя молитву, огладили себе руками лица, соединив
их в конце бороды.
Вошел мюрид Хаджи-Мурата и, мягко ступая большими шагами своих сильных ног по земляному полу, так
же как Хаджи-Мурат, снял бурку, винтовку и шашку и, оставив на себе только кинжал и пистолет, сам повесил
их на те
же гвозди, на которых висело оружие Хаджи-Мурата.
Хозяин сакли, Садо, был человек лет сорока, с маленькой бородкой, длинным носом и такими
же черными, хотя и не столь блестящими глазами, как у пятнадцатилетнего мальчика,
его сына, который бегал за
ним и вместе с отцом вошел в саклю и сел у двери. Сняв у двери деревянные башмаки, хозяин сдвинул на затылок давно не бритой, зарастающей черным волосом головы старую, истертую папаху и тотчас
же сел против Хаджи-Мурата на корточки.
Так
же как и старик,
он, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху, прочел молитву, отер руками лицо и только тогда начал говорить.
Он сказал, что от Шамиля был приказ задержать Хаджи-Мурата, живого или мертвого, что вчера только уехали посланные Шамиля, и что народ боится ослушаться Шамиля, и что поэтому надо быть осторожным.
Мальчик, как на пружинах, вскочил на резвые ноги и быстро, махая руками, вышел из сакли. Минут через десять
он вернулся с черно-загорелым, жилистым, коротконогим чеченцем в разлезающейся желтой черкеске с оборванными бахромой рукавами и спущенных черных ноговицах. Хаджи-Мурат поздоровался с вновь пришедшим и тотчас
же, также не теряя лишних слов, коротко сказал...
— Еще человека в Гехи послать надо, — сказал Хаджи-Мурат хозяину, когда Бата вышел. — В Гехах надо вот что, — начал было
он, взявшись за один из хозырей черкески, но тотчас
же опустил руку и замолчал, увидав входивших в саклю двух женщин.
Садо и Хаджи-Мурат — оба молчали во все время, пока женщины, тихо двигаясь в своих красных бесподошвенных чувяках, устанавливали принесенное перед гостями. Элдар
же, устремив свои бараньи глаза на скрещенные ноги, был неподвижен, как статуя, во все то время, пока женщины были в сакле. Только когда женщины вышли и совершенно затихли за дверью
их мягкие шаги, Элдар облегченно вздохнул, а Хаджи-Мурат достал один из хозырей черкески, вынул из
него пулю, затыкающую
его, и из-под пули свернутую трубочкой записку.
Элдару хотелось еще есть, но
он так
же, как
его мюршид, отодвинулся от стола и подал Хаджи-Мурату таз и кумган.
— Спасибо — сухо, — сказал унтер-офицер Панов, снимая с плеча длинное с штыком ружье, и, брякнув
им, прислонил
его к стволу дерева. Три солдата сделали то
же.
И Авдеев стал рассказывать то, что
он уже много раз рассказывал тому
же Панову.
— Как
же, хорошие, — сказал Никитин, — попадись
ему только один на один,
он тебе требуху выпустит.
Воронцову, и в особенности
его жене, казалось, что
они живут здесь не только скромной, но исполненной лишений жизнью; здешних
же жителей жизнь эта удивляла своей необыкновенной роскошью.
— Я всегда на все согласен, — сказал адъютант, очень довольный тем, что против
него играет теперь совершенно не умеющая играть княгиня. Полторацкий
же только развел руками, улыбаясь.
Вавило
же был мальчиком взят в верх, то есть в услужение господам, и вот уже
ему было сорок с лишком лет, а
он не женился и жил походной жизнью при своем безалаберном барине.
После тех трех бессонных ночей, которые
он провел, убегая от высланных против
него мюридов Шамиля, Хаджи-Мурат заснул тотчас
же, как только Садо вышел из сакли, пожелав
ему спокойной ночи.
Он спал так
же, как и Хаджи-Мурат: одетый, с пистолетом за поясом и кинжалом.
Ехавшие сзади скакали и скоро догнали Хаджи-Мурата.
Их было человек двадцать верховых. Это были жители аула, решившие задержать Хаджи-Мурата или по крайней мере, для очистки себя перед Шамилем, сделать вид, что
они хотят задержать
его. Когда
они приблизились настолько, что стали видны в темноте, Хаджи-Мурат остановился, бросив поводья, и, привычным движением левой руки отстегнув чехол винтовки, правой рукой вынул ее. Элдар сделал то
же.
Это был чеченец Гамзало. Гамзало подошел к бурке, взял лежавшую на ней в чехле винтовку и молча пошел на край поляны, к тому месту, из которого подъехал Хаджи-Мурат. Элдар, слезши с лошади, взял лошадь Хаджи-Мурата и, высоко подтянув обеим головы, привязал
их к деревьям, потом, так
же как Гамзало, с винтовкой за плечами стал на другой край поляны. Костер был потушен, и лес не казался уже таким черным, как прежде, и на небе хотя и слабо, но светились звезды.
Разбудил
его веселый голос Хан-Магомы, возвращавшегося с Батою из своего посольства. Хан-Магома тотчас
же подсел к Хаджи-Мурату и стал рассказывать, как солдаты встретили
их и проводили к самому князю, как
он говорил с самим князем, как князь радовался и обещал утром встретить
их там, где русские будут рубить лес, за Мичиком, на Шалинской поляне. Бата перебивал речь своего сотоварища, вставляя свои подробности.
Хаджи-Мурат расспросил еще про дорогу, и, когда Хан-Магома заверил
его, что
он хорошо знает дорогу и прямо приведет туда, Хаджи-Мурат достал деньги и отдал Бате обещанные три рубля; своим
же велел достать из переметных сум свое с золотой насечкой оружие и папаху с чалмою, самим
же мюридам почиститься, чтобы приехать к русским в хорошем виде.
Хотя все, в особенности побывавшие в делах офицеры, знали и могли знать, что на войне тогда на Кавказе, да и никогда нигде не бывает той рубки врукопашную шашками, которая всегда предполагается и описывается (а если и бывает такая рукопашная шашками и штыками, то рубят и колют всегда только бегущих), эта фикция рукопашной признавалась офицерами и придавала
им ту спокойную гордость и веселость, с которой
они, одни в молодецких, другие, напротив, в самых скромных позах, сидели на барабанах, курили, пили и шутили, не заботясь о смерти, которая, так
же как и Слепцова, могла всякую минуту постигнуть каждого из
них.
— Слушаю, — сказал Полторацкий, приложив руку к папахе, и поехал к своей роте. Сам
он свел цепь на правую сторону, с левой
же стороны велел это сделать фельдфебелю. Раненого между тем четыре солдата унесли в крепость.
—
Он говорит, что люди эти,
его мюриды, будут так
же, как и
он, служить русским.
Воронцов был очень доволен тем, что
ему, именно
ему, удалось выманить и принять главного, могущественнейшего, второго после Шамиля, врага России. Одно было неприятно: командующий войсками в Воздвиженской был генерал Меллер-Закомельский, и, по-настоящему, надо было через
него вести все дело. Воронцов
же сделал все сам, не донося
ему, так что могла выйти неприятность. И эта мысль отравляла немного удовольствие Воронцова.
Княгиня Марья Васильевна, нарядная, улыбающаяся, вместе с сыном, шестилетним красавцем, кудрявым мальчиком, встретила Хаджи-Мурата в гостиной, и Хаджи-Мурат, приложив свои руки к груди, несколько торжественно сказал через переводчика, который вошел с
ним, что
он считает себя кунаком князя, так как
он принял
его к себе, а что вся семья кунака так
же священна для кунака, как и
он сам.
То
же, что
он вспыхнул, покраснел, когда она подала
ему свою большую белую руку, еще более расположило ее в
его пользу.
Он немного понимал по-русски, но не мог говорить, и когда не понимал, улыбался, и улыбка
его понравилась Марье Васильевне так
же, как и Полторацкому.
Кудрявый
же, востроглазый сынок Марьи Васильевны, которого мать называла Булькой, стоя подле матери, не спускал глаз с Хаджи-Мурата, про которого
он слышал как про необыкновенного воина.
Хаджи-Мурат при входе князя снял с колена удивленного и обиженного этим Бульку и встал, тотчас
же переменив игривое выражение лица на строгое и серьезное.
Он сел только тогда, когда сел Воронцов. Продолжая разговор,
он ответил на слова Марьи Васильевны тем, что такой
их закон, что всё, что понравилось кунаку, то надо отдать кунаку.
Переводчик передал, и Хаджи-Мурат тотчас
же отвечал, что
ему ничего не нужно, но что
он просит, чтобы
его теперь отвели в место, где бы
он мог помолиться. Воронцов позвал камердинера и велел
ему исполнить желание Хаджи-Мурата.
Адъютант передал князю, что генерал, узнав об выходе Хаджи-Мурата, очень недоволен тем, что
ему не было доложено об этом, и что
он требует, чтобы Хаджи-Мурат сейчас
же был доставлен к
нему. Воронцов сказал, что приказание генерала будет исполнено, и, через переводчика передав Хаджи-Мурату требование генерала, попросил
его идти вместе с
ним к Меллеру.
Марья Васильевна, узнав о том, зачем приходил адъютант, тотчас
же поняла, что между ее мужем и генералом может произойти неприятность, и, несмотря на все отговоры мужа, собралась вместе с
ним и Хаджи-Муратом к генералу.
Делать было нечего. Воронцов согласился, и
они пошли все трое. Когда
они вошли, Меллер с мрачной учтивостью проводил Марью Васильевну к жене, адъютанту
же велел проводить Хаджи-Мурата в приемную и не выпускать никуда до
его приказания.
— Ox, — громко крякнул, сдерживая боль, Авдеев, когда
его стали класть на койку. Когда
же его положили,
он нахмурился и не стонал больше, но только не переставая шевелил ступнями.
Он держал рану руками и неподвижно смотрел перед собой.
Авдеева опять перевернули, и доктор долго ковырял зондом в животе и нащупал пулю, но не мог достать ее. Перевязав рану и заклеив ее липким пластырем, доктор ушел. Во все время ковыряния раны и перевязывания ее Авдеев лежал с стиснутыми зубами и закрытыми глазами. Когда
же доктор ушел,
он открыл глаза и удивленно оглянулся вокруг себя. Глаза
его были направлены на больных и фельдшера, но
он как будто не видел
их, а видел что-то другое, очень удивлявшее
его.
Пришли товарищи Авдеева — Панов и Серёгин. Авдеев все так
же лежал, удивленно глядя перед собою.
Он долго не мог узнать товарищей, несмотря на то, что глаза
его смотрели прямо на
них.
Если
он проходил мимо работающих, так
же как и делывал старик,
он тотчас
же брался помогать — или пройдет ряда два с косой, или навьет воз, или срубит дерево, или порубит дров.
Мать
же часто поминала меньшего сына и уже давно, второй год, просила старика, чтобы
он послал Петрухе деньжонок.
В глубине
же души Аксинья была рада смерти Петра. Она была вновь брюхата от приказчика, у которого она жила, и теперь никто уже не мог ругать ее, и приказчик мог взять ее замуж, как
он и говорил ей, когда склонял ее к любви.
— Зачем
же ему нужна была именно женщина эта? — спросила княгиня.
— Как
же, в сорок девятом году
он среди бела дня ворвался в Темир-Хан-Шуру и разграбил лавки.
— Все о том
же. Il a eu quelques desagrements avec le commandant de la place. Simon a eu tort. [У
него были кое-какие неприятности с комендантом крепости. Семен был не прав (франц.).] But all is well what ends well, [Но все хорошо, что хорошо кончается (англ.).] — сказал
он, передавая жене письмо, и, обращаясь к почтительно дожидавшимся партнерам, попросил брать карты.
На ногах
его были черные ноговицы и такие
же чувяки, как перчатка обтягивающие ступни, на бритой голове — папаха с чалмой, — той самой чалмой, за которую
он, по доносу Ахмет-Хана, был арестован генералом Клюгенау и которая была причиной
его перехода к Шамилю.
Глаза
же Хаджи-Мурата говорили, что старику этому надо бы думать о смерти, а не о войне, но что
он хоть и стар, но хитер, и надо быть осторожным с
ним.
— Скажи
ему, — сказал Воронцов переводчику (
он говорил «ты» молодым офицерам), — что наш государь так
же милостив, как и могуществен, и, вероятно, по моей просьбе простит
его и примет в свою службу. Передал? — спросил
он, глядя на Хаджи-Мурата. — До тех
же пор, пока получу милостивое решение моего повелителя, скажи
ему, что я беру на себя принять
его и сделать
ему пребывание у нас приятным.
— Да, да, — спокойно проговорил Воронцов. — Как
же он хочет отплатить Шамилю? — сказал
он переводчику. — Да скажи
ему, что
он может сесть.
— Хорошо, хорошо, — сказал Воронцов. — Что
же именно
он хочет делать? Садись, садись…
— Хорошо, хорошо, — сказал Воронцов. — Подумаем об этом. Теперь
же пусть
он идет к начальнику штаба и подробно изложит
ему свое положение, свои намерения и желания.
В тот
же день, вечером, в новом, в восточном вкусе отделанном театре шла итальянская опера. Воронцов был в своей ложе, и в партере появилась заметная фигура хромого Хаджи-Мурата в чалме.
Он вошел с приставленным к
нему адъютантом Воронцова Лорис-Меликовым и поместился в первом ряду. С восточным, мусульманским достоинством, не только без выражения удивления, но с видом равнодушия, просидев первый акт, Хаджи-Мурат встал и, спокойно оглядывая зрителей, вышел, обращая на себя внимание всех зрителей.
За хозяйкой подходили к Хаджи-Мурату и другие обнаженные женщины, и все, не стыдясь, стояли перед
ним и, улыбаясь, спрашивали все одно и то
же: как
ему нравится то, что
он видит.