Неточные совпадения
Посмотрите хоть на этого фурштатского солдатика, который ведет поить какую-то гнедую тройку и так спокойно мурлыкает себе что-то под нос,
что, очевидно, он не заблудится в этой разнородной толпе, которой для него и не существует, но
что он исполняет свое дело, какое
бы оно ни было — поить лошадей или таскать орудия — так же спокойно и самоуверенно, и равнодушно, как
бы всё это происходило где-нибудь в Туле или в Саранске.
Когда кто-нибудь говорит,
что он был на 4-м бастионе, он говорит это с особенным удовольствием и гордостью; когда кто говорит: «я иду на 4-й бастион», непременно заметно в нем маленькое волнение или слишком большое равнодушие; когда хотят подшутить над кем-нибудь, говорят: «тебя
бы поставить на 4-й бастион»; когда встречают носилки и спрашивают: «откуда?» большей частью отвечают: «с 4-го бастиона».
Главное, отрадное убеждение, которое вы вынесли, это — убеждение в невозможности взять Севастополь и не только взять Севастополь, но поколебать где
бы то ни было силу русского народа, — и эту невозможность видели вы не в этом множестве траверсов, брустверов, хитро сплетенных траншей, мин и орудий, одних на других, из которых вы ничего не поняли, но видели ее в глазах, речах, приемах, в том,
что называется духом защитников Севастополя.
Мне часто приходила странная мысль:
что ежели
бы одна воюющая сторона предложила другой — выслать из каждой армии по одному солдату?
Потом выслать другого, с каждой стороны, потом 3-го, 4-го и т. д. до тех пор, пока осталось
бы по одному солдату в каждой армии (предполагая,
что армии равносильны, и
что количество было
бы заменяемо качеством).
Никто особенно рад не был, встретив на бульваре штабс-капитана Михайлова, исключая, мóжет быть, его полка капитана Обжогова и прапорщика Сусликова, которые с горячностью пожали ему руку, но первый был в верблюжьих штанах, без перчаток, в обтрепанной шинели и с таким красным вспотевшим лицом, а второй кричал так громко и развязно,
что совестно было ходить с ними, особенно перед офицерами в белых перчатках, из которых с одним — с адъютантом — штабс-капитан Михайлов кланялся, а с другим — штаб-офицером — мог
бы кланяться, потому
что два раза встречал его у общего знакомого.
Ему
бы хотелось подойти к адъютанту, с которым он кланялся, и поговорить с этими г-ми совсем не для того, чтобы капитан Обжогов и прапорщик Сусликов и поручик Пиштецкий и др. видели,
что он говорит с ними, но просто для того,
что они приятные люди, притом знают все новости — порассказали
бы…
Непременно убьют, чувствую,
что убьют; но надо же было кому-нибудь итти, нельзя с прапорщиком роте итти, а что-нибудь
бы случилось, ведь это честь полка, честь армии от этого зависит.
Старуха матроска, стоявшая на крыльце, как женщина, не могла не присоединиться тоже к этой чувствительной сцене, начала утирать глаза грязным рукавом и приговаривать что-то о том,
что уж на
что господа, и те какие муки принимают, а
что она, бедный человек, вдовой осталась, и рассказала в сотый раз пьяному Никите о своем горе: как ее мужа убили еще в первую бандировку и как ее домишко на слободке весь разбили (тот, в котором она жила, принадлежал не ей) и т. д. и т.д. — По уходе барина, Никита закурил трубку, попросил хозяйскую девочку сходить за водкой и весьма скоро перестал плакать, а, напротив, побранился с старухой за какую-то ведерку, которую она ему будто
бы раздавила.
— А ведь странно подумать, — сказал Гальцин, взяв стакан и отходя к окну, —
что мы здесь в осажденном городе: фортаплясы, чай со сливками, квартира такая,
что я, право, желал
бы такую иметь в Петербурге.
— Ах, братец, ужасно! можешь себе представить… И Пест стал рассказывать, как он вел всю роту, как ротный командир [был] убит, как он заколол француза и
что, ежели
бы не он, то ничего
бы не было и т. д.
С удивительным наслаждением Калугин почувствовал себя дома, вне опасности, и, надев ночную рубашку, лежа в постели уж рассказал Гальцину подробности дела, передавая их весьма естественно, — с той точки зрения, с которой подробности эти доказывали,
что он, Калугин, весьма дельный и храбрый офицер, на
что, мне кажется, излишне
бы было намекать, потому
что это все знали и не имели никакого права и повода сомневаться, исключая, может быть, покойника ротмистра Праскухина, который, несмотря на то,
что, бывало, считал за счастие ходить под руку с Калугиным, вчера только по секрету рассказывал одному приятелю,
что Калугин очень хороший человек, но, между нами будь сказано, ужасно не любит ходить на бастионы.
Он чувствовал, как мокро было у него около груди — это ощущение мокроты напоминало о воде, и ему хотелось
бы даже выпить то,
чем это было мокро.
— Вам
бы лучше перевязаться, ваше благородие, как следует, — сказал робкий Игнатьев: — ведь это сгоряча она только оказывает,
что ничего, а то хуже
бы не сделать, ведь тут вон какая жарня идет… право, ваше благородие.
Михайлов остановился на минуту в нерешительности и, кажется, последовал
бы совету Игнатьева, ежели
бы не вспомнилась ему сцена, которую он на-днях видел на перевязочном пункте: офицер с маленькой царапиной на руке пришел перевязываться, и доктора улыбались, глядя на него и даже один — с бакенбардами — сказал ему,
что он никак не умрет от этой раны, и
что вилкой можно больней уколоться.
Напротив, Калугин и полковник были
бы готовы каждый день видеть такое дело, с тем, чтобы только каждый раз получать золотую саблю и генерал-майора, несмотря на то,
что они были прекрасные люди.
В это время навстречу этим господам, на другом конце бульвара, показалась лиловатая фигура Михайлова на стоптанных сапогах и с повязанной головой. Он очень сконфузился, увидав их: ему вспомнилось, как он вчера присядал перед Калугиным, и пришло в голову, как
бы они не подумали,
что он притворяется раненым. Так
что ежели
бы эти господа не смотрели на него, то он
бы сбежал вниз и ушел
бы домой с тем, чтобы не выходить до тех пор, пока можно будет снять повязку.
Барон Пест тоже пришел на бульвар. Он рассказывал,
что был на перемирьи и говорил с французскими офицерами, как-будто
бы один французский офицер сказал ему: «S’il n’avait pas fait clair encore pendant une demi heure, les embuscades auraient été reprises», [Если
бы еще полчаса было темно, ложементы были
бы вторично взяты,] и как он отвечал ему: «Monsieur! Je ne dit pas non, pour ne pas vous donner un dementi», [Я не говорю нет, только чтобы вам не противоречить,] и как это хорошо он сказал и т. д.
Молодой офицерик с уважением посмотрел на исхудалое лицо безрукого, неожиданно просветлевшее улыбкой, замолчал и снова занялся чаем. Действительно в лице безрукого офицера, в его позе и особенно в этом пустом рукаве шинели выражалось много этого спокойного равнодушия, которое можно объяснить так,
что при всяком деле или разговоре он смотрел, как будто говоря: «всё это прекрасно, всё это я знаю и всё могу сделать, ежели
бы я захотел только».
— Я знаю,
что главное — свидетельство; но мне в Москве сенатор один — он мне дядя, — как я у него был, он сказал,
что тут дадут, а то
бы он сам мне дал. Так дадут так?
Уж, верно, так судьба… ведь я
бы желал, да видно судьба; я ведь не оттого,
что вот теперь бомбардированье, а, видно, торопись, не торопись, всё равно; а я
бы как желал…
Стройный, широкоплечий, в расстегнутой шинели, из-под которой виднелась красная рубашка с косым воротом, с папироской в руках, облокотившись на перила крыльца, с наивной радостью в лице и жесте, как он стоял перед братом, это был такой приятно-хорошенький мальчик,
что всё
бы так и смотрел на него.
Через неделю я
бы всем доказал,
что я уж не очень молоденький!
— И
что вам за охота, господа, я не понимаю! — продолжал комисионер. — Я
бы теперь, кажется, пешком готов был уйти, ежели
бы пустили, в Петербург. Опостыла, ей Богу, эта собачья жизнь!
—
Чем же тут плохо вам? — сказал старший Козельцов, обращаясь к нему: — еще вам
бы не жизнь здесь!
— Эта опасность («про какую он говорит опасность, сидя на Северной», подумал Козельцов), лишения, ничего достать нельзя, — продолжал он, обращаясь всё к Володе. — И
что вам за охота, я решительно вас не понимаю, господа! Хоть
бы выгоды какие-нибудь были, а то так. Ну, хорошо ли это, в ваши лета вдруг останетесь калекой на всю жизнь?
А теперь! голландская рубашка уж торчит из-под драпового с широкими рукавами сюртука, 10-ти рублевая сигара в руке, на столе 6-рублевый лафит, — всё это закупленное по невероятным ценам через квартермейстера в Симферополе; — и в глазах это выражение холодной гордости аристократа богатства, которое говорит вам: хотя я тебе и товарищ, потому
что я полковой командир новой школы, но не забывай,
что у тебя 60 рублей в треть жалованья, а у меня десятки тысяч проходят через руки, и поверь,
что я знаю, как ты готов
бы полжизни отдать за то только, чтобы быть на моем месте.
— Старший офицер в батарее, капитан, невысокий рыжеватый мужчина, с хохолком и гладенькими височками, воспитанный по старым преданиям артиллерии, дамский кавалер и будто
бы ученый, расспрашивал Володю о знаниях его в артиллерии, новых изобретениях, ласково подтрунивал над его молодостью и хорошеньким личиком и вообще обращался с ним, как отец с сыном,
что очень приятно было Володе.