Неточные совпадения
—
Ну, да теперь кончено! — сказал приятель, закуривая сигару, чтобы разогнать сон. — Одно только:
ты еще не любил и не знаешь, чтò такое любить.
— Не любил! Да, правда, не любил. Да есть же во мне желание любить, сильнее которого нельзя иметь желанья! Да опять, и есть ли такая любовь? Всё остается что-то недоконченное.
Ну, да чтò говорить! Напутал, напутал я себе в жизни. Но теперь всё кончено,
ты прав. И я чувствую, что начинается новая жизнь.
—
Ну,
ты! — недоверчиво сказал старик.
—
Ну, смотри, Лука, не шелохнись, — проговорил Ергушов, — а то тоже здесь срежут
тебя.
Ты, смотри, не зевай, я говорю.
Ну, слава
Тебе, Господи, думаю, убил!
—
Ну, смола, чорт
тебя принес с кордону! — проговорила Устенька и, отвернувшись от него, снова фыркнула со смеху. — Проспал было абрека-то? Вот он бы
тебя срезал, и лучше б было.
— А
ты не знаешь? Эх, народ! То-то, дядю спроси.
Ну слухай, говори за мной...
— Умны стали вы.
Ты все выучи да скажи. От того худа не будет.
Ну, пропел «Мандрыче», да и прав, — и старик сам засмеялся. — А
ты в Ногаи, Лука, не езди, вот что!
—
Ты здесь погулял,
ну, слава Богу! Как молодому человеку не веселиться?
Ну, и Бог счастье дал. Это хорошо. А там — то уж смотри, сынок, не того… Пуще всего начальника ублажай, нельзя! А я и вина продам, денег припасу коня купить и девку высватаю.
— Да
ты смейся! Вот убей, тогда и поговори.
Ну, живо! Смотри, вон и хозяин к
тебе идет, — сказал Ерошка, глядевший в окно. — Вишь, убрался, новый зипун надел, чтобы
ты видел, что он офицер есть. Эх! народ, народ!
—
Ну, чтò за вздор, — сказал Оленин. —
Ты расскажи лучше про Марьяну. Что ж, она гуляет с Лукашкой?
—
Ну, не попадайся ему теперь, брат, — сказал один из казаков, провожавших каюк, обращаясь к Лукашке: — слыхал, как про
тебя спросил?
—
Ну, Митрий Андреич, спаси
тебя Бог. Кунаки будем. Теперь приходи к нам когда. Хоть и не богатые мы люди, а всё кунака угостим. Я и матушке прикажу, коли чего нужно: каймаку или винограду. А коли на кордон придешь, я
тебе слуга, на охоту, за реку ли, куда хочешь. Вот намедни не знал: какого кабана убил! Так по казакам роздал, а то бы
тебе принес.
—
Ну,
ты! Вот тарелки разобью, — завизжала она на Белецкого. —
Ты бы шел пособлять, — прокричала она, смеясь, на Оленина. — Да закусок-то [Закусками называются пряники и конфеты.] девкам припаси.
—
Ну, теперь
ты, Марьяна, поднеси с поцелуем, — сказал Белецкий, схватывая ее за руку.
—
Ну, что же
ты, женишься? — спросил Оленин, весело встречая его.
—
Ну, прощай! Спаси
тебя Христос.
—
Ну, брось, отец
ты мой! Брось! — сказал он вдруг решительно. —
Ну, обидели
тебя: — брось их, плюнь!
Ну, чтò пишешь, пишешь! что толку?
Но Устенька не унималась. — А чтò я
тебе скажу, так
ну!
— И я говорю:
ты, Лукаша, не шали!
Ну, молодой человек, известно, куражится. Да ведь на всё время есть.
Ну, отбил, украл, абрека убил, молодец!
Ну и смирно бы пожил. А то уж вовсе скверно.
— Неправда, вот и неправда! Эх, Марка! — Старик расхохотался. — Уж как просил меня чорт энтот! Поди, говорит, похлопочи. Флинту давал. Нет, Бог с ним! Я бы обделал, да
тебя жалею.
Ну, сказывай, где был. — И старик заговорил по-татарски.
—
Ну,
тебя не переслушаешь, — сказал Лукашка. — А я пойду. — И, допив вино из чапурки и затянув туже ремень пояса, Лукашка вышел на улицу…
—
Ну,
тебя! Увидит кто! — сказала Устенька.
—
Ну, прощай, отец мой, — говорил дядя Ерошка. — Пойдешь в поход, будь умней, меня, старика, послушай. Когда придется быть в набеге или где (ведь я старый волк, всего видел), да коли стреляют,
ты в кучу не ходи, где народу много. А то всё, как ваш брат оробеет, так к народу и жмется: думает, веселей в народе. А тут хуже всего: по народу-то и целят. Я всё, бывало, от народа подальше, один и хожу: вот ни разу меня и не ранили. А чего не видал на своем веку?
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
«
Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —
Спор громче, громче; вдруг Евгений // Хватает длинный нож, и вмиг // Повержен Ленский; страшно тени // Сгустились; нестерпимый крик // Раздался… хижина шатнулась… // И Таня в ужасе проснулась… // Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет; // Дверь отворилась. Ольга к ней, // Авроры северной алей // И легче ласточки, влетает; // «
Ну, — говорит, — скажи ж
ты мне, // Кого
ты видела во сне?»
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж?
ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «
Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
Они дорогой самой краткой // Домой летят во весь опор. // Теперь послушаем украдкой // Героев наших разговор: // —
Ну что ж, Онегин?
ты зеваешь. — // «Привычка, Ленский». — Но скучаешь //
Ты как-то больше. — «Нет, равно. // Однако в поле уж темно; // Скорей! пошел, пошел, Андрюшка! // Какие глупые места! // А кстати: Ларина проста, // Но очень милая старушка; // Боюсь: брусничная вода // Мне не наделала б вреда.