Петр Семенович (к Марье Ивановне). Да растолкуйте мне, Marie, что такое это новое направление. Ну, либералы: земство, конституция, школы, читальни и tout ce qui s'en'suit [все то, что из этого следует (франц.)], —
это я понимаю. Ну, социалисты: les grèves [стачки (франц.)], восьмичасовой день, — я тоже понимаю. Ну, а это что же? Растолкуйте мне.
Неточные совпадения
Александра Ивановна. Как не спрашивают?
Я спрашиваю. Он вчера
мне говорит, что в Евангелии сказано: просящему дай. Так ведь
это надо
понимать в каком смысле?
Александра Ивановна. Да вот ты растолкуй ей
это. Она никогда не
поймет, да и
я не
пойму, и никто в мире не
поймет, чтобы надо было заботиться о чужих людях, а своих детей бросить. Вот
это ты Маше растолкуй.
Николай Иванович. Маша, ради бога, не волнуйся, а выслушай
меня.
Я ничего ни даю, ни не даю. Поступать в военную службу охотой
я считаю или глупым, безумным поступком, свойственным дикому человеку, если он не
понимает всей гнусности
этого дела, или подлым, если
это делается для расчета…
Николай Иванович.
Эта притча почему-то
мне яснее всего показала, в чем была моя ошибка.
Я думал, как те виноградари, что сад их собственность, что моя жизнь — моя, и все было ужасно; но только что
я понял, что жизнь моя — не моя, но что
я послан в мир, чтоб делать дело божье.
Княгиня.
Я не знаю, милая Марья Ивановна, но
мне кажется, что вы слишком берете все
это к сердцу.
Я понимаю его.
Это такое высокое настроение. Ну и что ж, если он и будет раздавать бедным? Мы и так слишком много о себе думаем.
Княгиня. Да, теперь
я понимаю, что
это гораздо серьезнее, чем
я думала.
Но когда
я понял это,
понял, что все имеют равные права на жизнь, вся жизнь моя перевернулась.
Николай Иванович.
Я понимаю, что вам странно видеть, что в
этом доме, где столько лишнего,
я хочу зарабатывать.
Николай Иванович. Он хорошо сделал, что не зашел ко
мне; он знает, что
я ничего ему иного не могу сказать, как то, что он сам знает. Он сам говорил
мне, что оттого и вышел в отставку, что
понимает, что нет более не только беззаконной, жестокой, зверской деятельности, как та, которая вся направлена только на убийство, но что нет унизительнее, подлее ее — подчиняться во всем и беспрекословно первому встречному, старшему чином; он все
это знает.
Николай Иванович. И он, и другие, и Тоня, и Василий Никанорович. Да
мне все равно. Если бы никто не
понимал,
это не изменило бы.
Николай Иванович. Не могу
я, с тех пор как
я понял, что мы все братья,
я уже не могу не видеть
этого и не страдать.
Николай Иванович (сердится). Ну, все равно.
Я только прошу
меня понять.
Я все-таки считаю истину истиной. Так
мне это больно. И тут дома, вхожу, вижу елка, бал, трата сотен, когда люди мрут с голода. Не ногу
я так жить. Пожалей
меня,
я измучился. Отпусти
меня. Прощай.
— О нет! к чему это? Напротив, я готова покоряться, только неравенство тяжело. А уважать себя и покоряться,
это я понимаю; это счастье; но подчиненное существование… Нет, довольно и так.
— Профессор Захарьин в Ливадии, во дворце, орал и топал ногами на придворных за то, что они поместили больного царя в плохую комнату, — вот
это я понимаю! Вот это власть ума и знания…
Я втайне лелеял мысль, что на этот раз Дерсу поедет со мной в Хабаровск. Мне очень жаль было с ним расставаться. Я заметил, что последние дни он был ко мне как-то особенно внимателен, что-то хотел сказать, о чем-то спросить и, видимо, не решался. Наконец, преодолев свое смущение, он попросил патронов. Из
этого я понял, что он решил уйти.
Неточные совпадения
«Куда? Уж
эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот
это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу
понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Письмо Татьяны предо
мною; // Его
я свято берегу, // Читаю с тайною тоскою // И начитаться не могу. // Кто ей внушал и
эту нежность, // И слов любезную небрежность? // Кто ей внушал умильный вздор, // Безумный сердца разговор, // И увлекательный и вредный? //
Я не могу
понять. Но вот // Неполный, слабый перевод, // С живой картины список бледный, // Или разыгранный Фрейшиц // Перстами робких учениц:
— Разумеется,
я это очень
понимаю. Экой дурак старик! Ведь придет же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да что, он с виду как? бодр? держится еще на ногах?
— Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков и совершенно не мог
понять, как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь,
этого я бы никак не подумал, — продолжал он. — Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно не такие, напротив, скорее даже мягкости в нем много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.
— Извините,
я не очень
понимаю… что ж
это выходит, историю какого-нибудь времени, или отдельные биографии, и притом всех ли, или только участвовавших в двенадцатом году?