Все явления вселенной, Все движенья вещества — Все лишь отблеск божества, Отраженьем раздробленный! Врозь лучи его скользя, Разделились беспредельно, Мир земной есть луч отдельный — Не светить ему нельзя!
О дух неправды! Тот, кто ищет свет, Кто жаждет лишь обнять, что вечно и прекрасно, Над тем у ада власти нет, И ты сгубить его надеешься напрасно. Познает правду он, рассеется твой мрак, Как ветром на луну навеянная тучка!
Когда ты все расскажешь нам, мой сын, И приведешь точь-в-точь его слова, Тебе дарует церковь награжденье И ты уйдешь свободно. Если ж ты Хотя одно лишь слово утаишь, Я должен буду, с сокрушенным сердцем, На пытку согласиться.
Я обнимал лишь призрак, От женщины, которую любил я, Которую так ставил высоко И на земле небесным исключеньем Считал, — не оставалось ничего — Она была такая ж, как другие!
Одно звено той бесконечной цепи, Которая, в связи со всей вселенной, Восходит вечно выше к божеству И оттого лишь слиться с ним не может, Что путь к нему, как вечность, без конца!
Вся жизнь есть злая шутка, И, если все явленья перебрать И призраки пустые все откинуть, Останется лишь чувственность одна, Любви ничтожный, искаженный снимок, Который иногда, зажмуря очи, Еще принять мы можем за любовь.
Воображенью дать лишь стоит волю, Оно меня на крыльях унесет, Минутной верой мне наполнит душу, Искусственной любовью опьянит; Красноречиво жгучие слова Из уст польются; как актер на сцене, Я непритворно в роль мою войду И до развязки сам себе поверю.
Да! Верь, о ангел! Верь! Нам надо верить! Лишь в вере счастье! Миг единый веры Есть вечность. Пусть он нашу жизнь поглотит! Прочь думы! Прочь сомненья хладный червь! Забудем все! Весь мир! Себя самих! В одном восторге и в одном блаженстве Смешаем жизнь и смерть!
Сеньор, простите. Вам долго вместе быть еще нельзя. Никто еще не извещен в Севилье О вашем сватовстве. Но я сегодня Пошлю к родным и близким приглашенье, Чтоб съехались на сговор; до того ж Вам видеться лишь можно на гулянье. Обычай так велит. Коль вам угодно, Вы встретите нас завтра у фонтана В тот час, когда взойдет луна.
Проклятье! Холодною водой меня он обдал. Он мне напомнил, что любовь есть призрак, Что я сюда пришел лишь роль играть. Перехитрил старик, поторопился Накидывать аркан свой на меня!
Да, мой отец, его я полюбила, Когда узнала сердце я его. Сперва во мне проснулось любопытство, Потом участье; а потом, лишь только Я поняла значенье дон Жуана, Участье обратилось в удивленье, И волю я любви тогда дала — Тогда лишь, но не прежде. И теперь, Ты прав, отец мой, я его люблю Без памяти, без воли, без сознанья!
Вот так. Лишь дайте эту цепь поправить, И настоящий вы теперь жених! Ну, слава богу! Мы остепенились, И жизни безалаберной конец! А знаете ль, сеньор, что вся Севилья Завидует вам?
Я знать не мог, что он остервенится И бросится со шпагой на меня. Покойник бешен был не по летам. А я хотел его лишь подразнить И отучить настаивать на свадьбе.
Дон Боабдил, слуга я ваш покорный! Рекомендуюсь вам. Я в бога верю; Но, может быть, я ошибаюсь. Если Один лишь черт вселенной господин, На том свету прошу вас мне у черта В протекции своей не отказать.
Два раза Мы с ним сходились. Первый раз он шпагу Из рук мне вышиб и хотел мириться. Второй, лишь только мы скрестили шпаги, Он выпал и насквозь мне проколол Плечо. Нас разлучили.
Брр! Дрожь меня по жилам пробирает! Ведь, право, ничему не верит он, Все для него лишь трын-трава да дудки, А на меня могильный холод веет, И чудится мне, будто меж гробниц Уже какой-то странный ходит шепот. Ух, страшно здесь! Уйду я за ограду!
Постой, внемли и нам! В то страшное мгновенье Когда на бездны край уж ступит дон Жуан, Последнее ему неси остереженье И духа тьмы пред ним разоблачи обман. Тогда лишь, если он от правды отвратится, — Его судьба да совершится!
С утра они в молельне заперлись. Я подходил на цыпочках ко двери: Там тихо все; порой лишь слышны вздохи, А иногда невнятное рыданье Да увещанья честного отца. Должно быть, дон Жуан великий грешник! Во время рейса дон Йеронимо Мне говорил, что у него от папы Инструкция особенная есть Насчет сего еретика, Жуана.
Ушел, глупец. Счастливого пути! И все они такого же покроя! Он так привык все слушаться начальства, Что размышлять совсем уже отвык. Играть таким отродием нетрудно, Лишь стоит подменить начальство. Право, Как вспомню я, что целый род людской Привычке служит, под привычкой гнется, То стыд берет, на эту сволочь глядя, Что к ней и я принадлежу!
Возлелей же князя, господине, Сохрани на дальней стороне, Чтоб забыла слезы я отныне, Чтобы жив вернулся он ко мне!» Далеко в Путивле, на забрале, Лишь заря займется поутру, Ярославна, полная печали, Как кукушка, кличет на юру: «Солнце трижды светлое!
Правда, обладать этими углеводородными богатствами человек сможет лишь тогда, когда научится обходиться без кислорода и переносить 150-градусный холод.
Это только кажется человеку, что он знает себя, знает свои возможные поступки… Но узнает лишь в критические моменты. Не всякий герой знал, что он герой, трус — что он трус.
Если прошлое вспоминается «в общем и целом», оно, наверное, умерло или просто не имеет цены. Лишь детали воссоздают картину. Порой неожиданные, когда-то казавшиеся смешными…
Она отделалась парой ушибов, но всё равно в сознании может оставаться лишь несколько минут, а потом снова отключается.
Правда, обладать этими углеводородными богатствами человек сможет лишь тогда, когда научится обходиться без кислорода и переносить 150-градусный холод.
Ответственность за аварии лежит не на человеке, а на какой-то безликой силе, и овладеть этой силой можно лишь тогда, когда держишь людей в руках.