Неточные совпадения
По обыкновению, я сейчас
же полетел к Глумову. Я горел нетерпением сообщить об этом странном коллоквиуме, дабы общими силами сотворить по этому случаю совет, а затем, буде надобно, то и план действий начертать. Но Глумов уже как бы предвосхитил мысль Алексея Степаныча. Тщательно очистив письменный стол от бумаг и книг, в обыкновенное время загромождавших
его,
он сидел перед порожним пространством… и набивал папироски.
Затем мы в несколько минут начертали план действий и с завтрашнего
же дня приступили к выполнению
его.
Сначала, когда
его только что насадили, деревья вот эдакие были, и притом множество из
них в первый
же год погибло.
— А ведь я, брат, чуть-чуть не заснул, — удивился
он и тут
же громким голосом возопил: — зельтерской воды… и умыться!
— А як
же! даже ж сегодня вопрос был: скоро ли руволюция на Литейной имеет быть? Да нет
же, говору, мы
же всякий вечер з
ними в табельку играем!
Всего замечательнее, что мы не только не знали имени и фамилии
его, но и никакой надобности не видели узнавать. Глумов совершенно случайно прозвал
его Кшепшицюльским, и, к удивлению,
он сразу начал откликаться на этот зов. Даже познакомились мы с
ним как-то необычно. Шел я однажды по двору нашего дома и услышал, как
он расспрашивает у дворника: «скоро ли в 4-м нумере (это — моя квартира) руволюция буде». Сейчас
же взял
его я за шиворот и привел к себе...
Когда
же Глумов, с свойственною
ему откровенностью, возражал: «а я так просто думаю, что ты с… с…», то
он и этого не отрицал, а только с большею против прежнего торопливостью переносил лганье на другие предметы.
Хвастался, что служит в квартале только временно, покуда в сенате решается процесс
его по имению; что хотя
его и называют сыщиком, но, собственно говоря, должность
его дипломатическая, и потому следовало бы называть
его «дипломатом такого-то квартала»; уверял, что в 1863 году бегал «до лясу», но что, впрочем, всегда был на стороне правого дела, и что даже предки
его постоянно держали на сеймах руку России («як
же иначе може то быть!»).
— Вудка буде непременно, — сказал
он нам, — може и не така гарна, как в тым месте, где моя родина есть, но все
же буде. Петь вас, може, и не заставят, но мысли, наверное, испытывать будут и для того философический разговор заведут. А после, може, и танцевать прикажут, бо у Ивана Тимофеича дочка есть… от-то слична девица!
Иван Тимофеич принял нас совершенно по-дружески и, прежде всего, был польщен тем, что мы, приветствуя
его, назвали вашим благородием.
Он сейчас
же провел нас в гостиную, где сидели
его жена, дочь и несколько полицейских дам, около которых усердно лебезила полицейская молодежь (впоследствии я узнал, что это были местные «червонные валеты», выпущенные из чижовки на случай танцев).
Прудентов утверждал, что подлинно душа человеческая бессмертна, Молодкин
же ему оппонировал, но, очевидно, только для формы, потому что доказательства представлял самые легкомысленные.
Ответ был дипломатический. Ничего не разрешая по существу, Глумов очень хитро устранял расставленную ловушку и самих поимщиков ставил в конфузное положение. — Обратитесь к источникам! — говорил
он им, — и буде найдете в
них указания, то требуйте точного по оным выполнения! В противном
же случае остерегитесь сами и не вдавайтесь в разыскания, кои впоследствии могут быть признаны несвоевременными!
— Это «Всеобщий календарь»! — поспешил я разуверить
его и тотчас
же побежал, чтобы принести поличное.
— А что с
ним сделаешь? Дал
ему две плюхи, да после сам
же на мировую должен был на полштоф подарить!
Я дрогнул. Не то, чтобы я вдруг получил вкус к ремеслу сыщика, но испытание, которое неминуемо повлек бы за собой отказ, было так томительно, что я невольно терялся. Притом
же страсть Глумова к предположениям казалась мне просто неуместною. Конечно, в жизни все следует предусматривать и на все рассчитывать, но есть вещи до того непредвидимые, что, как хочешь
их предусматривай, хоть всю жизнь об
них думай,
они и тогда не утратят характера непредвидимости. Стало быть, об чем
же тут толковать?
— Ну-с, так приятель… что
же этот приятель? — поощрил я
его.
К сожалению, я не могу сказать, что не понял
его вопроса. Нет, я не только понял, но даже в висках у меня застучало. Но в то
же время я ощущал, что на мне лежит какой-то гнет, который сковывает мои чувства, мешает
им перейти в негодование и даже самым обидным образом подчиняет
их инстинктам самосохранения.
Нарисовав мне эту картину,
он, очевидно, ждал, что я сейчас
же изъявлю согласие, но я молчал.
— Да нет
же, стой! А мы только что об тебе говорили, то есть не говорили, а чувствовали: кого, бишь, это недостает? Ан ты… вот
он он! Слушай
же: ведь и у меня до тебя дело есть.
В деньгах я не особенно нуждаюсь, потому что получил обеспеченное состояние от родителей; что
же касается до моих чувств, то
они могут быть выражены в двух словах: я готов!
Призовите
его, обласкайте, скажите несколько прочувствованных слов — и вы увидите, что
он сейчас
же съедет на десять тысяч, а может быть, и на две!
Я летел домой, не чувствуя ног под собою, и как только вошел в квартиру, так сейчас
же упал в объятия Глумова. Я рассказал
ему все: и в каком я был ужасном положении, и как на помощь мне вдруг явилось нечто неисповедимое…
— Да погоди
же голову-то терять, — возразил
Он мне спокойно, — ведь это еще не последнее слово. Балалайкин женат — в этом, конечно, сомневаться нельзя; но разве ты не чувствуешь, что тут сквозит какая-то тайна, которая, я уверен, в конце концов даст нам возможность выйти с честью из нашего положения.
Волей-неволей, но пришлось согласиться с Глумовым. Немедленно начертали мы план кампании и на другой
же день приступили к
его выполнению, то есть отправились в Кузьмине. Однако ж и тут полученные на первых порах сведения были такого рода, что никакого практического результата извлечь из
них было невозможно. А именно, оказалось...
Чувство собственного достоинства несомненно было господствующею чертою
его лица, но в то
же время представлялось столь
же несомненным, что где-то, на этом самом лице, повешена подробная такса (видимая, впрочем, только мысленному оку), объясняющая цифру вознаграждения за каждое наносимое увечье, начиная от самого тяжкого и кончил легкою оплеухой.
— К тому
же, я сластолюбив, — продолжал
он. — Я люблю мармелад, чернослив, изюм, и хотя входил в переговоры с купцом Елисеевым, дабы разрешено было мне бесплатно входить в
его магазины и пробовать, но получил решительный отказ; купец
же Смуров, вследствие подобных
же переговоров, разрешил выдавать мне в день по одному поврежденному яблоку. Стало быть, и этого, по-вашему, милостивый государь, разумению, для меня достаточно? — вдруг обратился
он ко мне.
— Зачем
же он воды-то кувшин прислал? — полюбопытствовал я.
— Да, господа, много-таки я в своей жизни перипетий испытал! — начал
он вновь. — В Березов сослан был, пробовал картошку там акклиматизировать — не выросла! Но зато много и радостей изведал! Например, восход солнца на берегах Ледовитого океана — это что
же такое! Представьте себе, в одно и то
же время и восходит, и заходит — где это увидите? Оттого там никто и не спит. Зимой спят, а летом тюленей ловят!
На что Гадюк ответил кратко:"Как
же возможно! по закону или без закона! по закону, всем ведомо — лучше!"И подивились новгородцы гадюковой мудрости и порешили: призвать варягов и предоставить
им города жечь, имущества грабить, жен насиловать — по закону!
Только спят
они и видят во сне все трое один и тот
же ряд картин, прообразующих будущие судьбы
их нового отечества.
— Глумов! да неужто
же ты не помнишь? еще мы с тобой соперничали: ты утверждал, что вече происходило при солнечном восходе, а я — что при солнечном закате? А"крутые берега Волхова, медленно катившего мутные волны…"помнишь? А"золотой Рюриков шелом, на котором, играя, преломлялись лучи солнца"? Еще Аверкиев, изображая смерть Гостомысла, написал:"слезы тихо струились по челу
его…" — неужто не помнишь?
Очищенный поник головой и умолк. Мысль, что
он в 1830 году остался сиротой, видимо, подавляла
его. Слез, правда, не было видно, но в губах замечалось нервное подергивание, как у человека, которому инстинкт подсказывает, что в таких обстоятельствах только рюмка горькой английской может принести облегчение. И действительно, как только желание
его было удовлетворено, так тотчас
же почтенный старик успокоился и продолжал...
Он и"тогда"именно так играл, очевидно, желая показать"гостям", что хотя
он тапер, но в то
же время и благородный человек.
И что
же! только что
он это самое слово вымолвил, смотрит, ан господин квартальный уж и мундиром оброс!
— Да ведь и мы, братец,
его, Кшепшицюльского-то, который уж месяц поим-кормим, да и в табельку малую толику… Должен
же он это понимать!
— Позвольте вам доложить, — резонно рассудил
он, — в чем
же тут грех состоит? Радоваться — ведь это, кажется, не воспрещено? И ежели бы, например, в то время, когда я, будучи тапером, занимался внутренней политикой…
— Женат, — ответил
он увядшим голосом и в то
же время недоумевающе взглянул на Глумова.
— Вообще говоря — могу! — воскликнул
он весело, но тут
же, не теряя присутствия духа, присовокупил: — Но, в частности, это, разумеется, зависит…
— Да ты пойми, за какое дело тебе
их дают! — убеждал
его Глумов, — разве труды какие-нибудь от тебя потребуются! Съездишь до свадьбы раза два-три в гости — разве это труд? тебя
же напоят-накормят, да еще две-три золотушки за визит дадут — это не в счет! Свадьба, что ли, тебя пугает? так ведь и тут — разве настоящая свадьба будет?
— Да накинь
же ему пять сотенных! — шепнул я на ухо Глумову.
Причем последний без труда выпросил, чтоб
ему было выдано десять рублей в виде личного вознаграждения и столько
же за прокат платья.
— Порядку, братец, нет. Мысли хорошие, да в разбивку
они. Вот я давеча газету читал, так там все чередом сказано: с одной стороны нельзя не сознаться, с другой — надо признаться, а в то
же время не следует упускать из вида… вот это — хорошо!
Точно так
же не выгорел и вопрос об исторической благопристойности, хотя Глумов и энергически отстаивал
его.
— Голубчик! да ведь не всем
же… Ведь мы с вами… происходим
же мы от кого-нибудь! В России-то семьдесят миллионов жителей считается, и у всех были отцы… Уцелели
же, стало быть,
они!
Что
же касается до поговорок, то иногда
они и совсем в нашем деле не пригодны.
Охочий человек молча приходил в квартиру, молча
же отмыкал помещения, и на вопрос; чего вы ищете? не мог даже ответить порядком, какая вещь из квартирной обстановки
ему приглянулась.
К. стыду отечества совершить очень легко, — сказал
он к славе
же совершить, напротив того, столь затруднительно, что многие даже из сил выбиваются, и все-таки успеха не достигают. Когда я в Проломновской губернии жил, то был там один начальствующий — так
он всегда все к стыду совершал. Даже посторонние дивились; спросят, бывало: зачем это вы, вашество, все к стыду да к стыду? А
он: не могу, говорит: рад бы радостью к славе что-нибудь совершить, а выходит к стыду!
— Чудак! да как
же ты
его избегнешь, коли
оно всегда тут, перед тобой?
Прибыл в департамент новый генерал и как был насчет статского советника предупрежден, то призвал
его пред лицо свое и сказал: предместник мой дал тебе раны, аз
же дам ти скорпионы.
Пришел однажды скорпионщик в департамент да на любовь статского советника такое вдруг встречу слово пустил, что тут
же им и подавился.