Неточные совпадения
— Русские вы,
а по-русски
не понимаете! чудные вы, господа! Погодить — ну, приноровиться, что ли, уметь вовремя помолчать, позабыть кой об чем, думать
не об
том, об чем обыкновенно думается, заниматься
не тем, чем обыкновенно занимаетесь… Например: гуляйте больше, в еду ударьтесь, папироски набивайте, письма к родным пишите,
а вечером — в табельку или в сибирку засядьте. Вот это и будет значить «погодить».
— Некогда, мой друг, объяснять — в департамент спешу! Да и
не объяснишь ведь
тому, кто понимать
не хочет. Мы — русские; мы эти вещи сразу должны понимать. Впрочем, я свое дело сделал, предупредил,
а последуете ли моему совету или
не последуете, это уж вы сами…
Да, это так. Даже руки мне порядком на прощанье
не пожал,
а просто ручкой сделал, как будто говорил: «Готов я помочь, однако пора бы к тебе, сахар медович, понять, что знакомство твое —
не ахти благостыня какая!» Я, конечно,
не буду уверять, что он именно так думал, но что он инстинктивно гак чувствовал и что именно это чувство сообщило его появлению
ту печать торопливости, которая меня поразила, — в этом я нимало
не сомневаюсь.
Но теперь мы с
тем именно и собрались, чтобы начать годить,
не рассуждая,
не вдаваясь в исследования, почему и как,
а просто-напросто плыть по течению до
тех пор, пока Алексей Степаныч
не снимет с нас клятвы и
не скажет: теперь — валяй по всем по трем!
— Будешь и к ранней обедне ходить, когда момент наступит, — осадил меня Глумов, — но
не об
том речь,
а вот я насчет горячего распоряжусь. Тебе чего: кофею или чаю?
— Оттого, что пути эти нам неизвестны, — вот отчего.
А что нам
не известно — к
тому мы должны относиться сдержанно. Шагай, братец.
—
Не для
того я напоминаю тебе об этом, — продолжал он, — чтоб ты именно в эту минуту молчал,
а для
того, что если ты теперь сдерживать себя
не будешь,
той в другое время язык обуздать
не сумеешь.
Во всех съестных лавках нас полюбили как родных, во-первых, за
то, что мы,
не торгуясь, выбирали лучшие куски,
а во-вторых (и преимущественно), за
то, что мы обо всем, касающемся съестного, во всякое время могли высказать «правильное суждение».
—
Не то дорого, что вы покупатели, лучше каких желать
не надо,
а любовь, да совет, да умное ваше слово — вот что всяких денег дороже! — говорили нам везде.
Зашел он ко мне однажды вечером,
а мы сидим и с сыщиком из соседнего квартала в табельку играем. Глаза у нас до
того заплыли жиром, что мы и
не замечаем, как сыщик к нам в карты заглядывает.
То есть, пожалуй, и замечаем, но в рожу его треснуть — лень,
а увещевать — напрасный труд: все равно и на будущее время подглядывать будет.
Когда же Глумов, с свойственною ему откровенностью, возражал: «
а я так просто думаю, что ты с… с…»,
то он и этого
не отрицал,
а только с большею против прежнего торопливостью переносил лганье на другие предметы.
— Вудка буде непременно, — сказал он нам, — може и
не така гарна, как в тым месте, где моя родина есть, но все же буде. Петь вас, може, и
не заставят, но мысли, наверное, испытывать будут и для
того философический разговор заведут.
А после, може, и танцевать прикажут, бо у Ивана Тимофеича дочка есть… от-то слична девица!
— Никакой я души
не видал, — говорил он, —
а чего
не видал,
того не знаю!
—
А я хоть и
не видал, но знаю, — упорствовал Прудентов, —
не в
том штука, чтобы видючи знать — это всякий может, —
а в
том, чтобы и невидимое за видимое твердо содержать! Вы, господа, каких об этом предмете мнений придерживаетесь? — очень ловко обратился он к нам.
— Для
того, чтобы решить этот вопрос совершенно правильно, — сказал он, — необходимо прежде всего обратиться к источникам.
А именно: ежели имеется в виду статья закона или хотя начальственное предписание, коими разрешается считать душу бессмертною,
то, всеконечно, сообразно с сим надлежит и поступать; но ежели ни в законах, ни в предписаниях прямых в этом смысле указаний
не имеется,
то, по моему мнению, необходимо ожидать дальнейших по сему предмету распоряжений.
После
того мы вновь перешли в гостиную, и раут пошел обычным чередом, как и в прочих кварталах. Червонным валетам дали по крымскому яблоку и посулили по куску колбасы, если по окончании раута окажется, что у всех гостей носовые платки целы. Затем, по просьбе дам, брантмейстер сел за фортепьяно и пропел «Коль славен»,
а в заключение, предварительно раскачавшись всем корпусом, перешел в allegro и
не своим голосом гаркнул...
Хочется сказать ему:
не суда боюсь, но взора твоего неласкового!
не молнии правосудия приводят меня в отчаяние,
а то, что ты
не удостаиваешь меня своею откровенностью!
Это отчасти обижало нас,
а отчасти заставляло пускаться в догадки: неужели наше прошлое до
того уж отягчено преступлениями, что даже волны теперешней благонамеренности
не могут обмыть его?
— Право, иной раз думаешь-думаешь: ну, чего? И
то переберешь, и другое припомнишь — все у нас есть! Ну, вы — умные люди! сами теперь по себе знаете! Жили вы прежде… что говорить, нехорошо жили! буйно! Одно слово — мерзко жили! Ну, и вам, разумеется,
не потакали, потому что кто же за нехорошую жизнь похвалит!
А теперь вот исправились, живете смирно, мило, благородно, — спрошу вас, потревожил ли вас кто-нибудь?
А? что? так ли я говорю?
И он так мило покачал головой, что нам самим сделалось весело, какие мы, в самом деле, хитрые! В гости
не ходим, к себе никого
не принимаем,
а между
тем… поди-ка, попробуй зазеваться с этакими головорезами.
—
А я все-таки вас перехитрил! — похвалился Иван Тимофеич, — и
не то что каждый ваш шаг,
а каждое слово, каждую мысль — все знал! И знаете ли вы, что если б еще немножко… еще бы вот чуточку… Шабаш!
Хотя Иван Тимофеич говорил в прошедшем времени, но сердце во мне так и упало. Вот оно,
то ужасное квартальное всеведение, которое всю жизнь парализировало все мои действия!
А я-то, ничего
не подозревая, жил да поживал, сам в гости
не ходил, к себе гостей
не принимал —
а чему подвергался! Немножко, чуточку — и шабаш! Представление об этой опасности до
того взбудоражило меня, что даже сон наяву привиделся: идут, берут… пожалуйте!
—
Не скажу, чтобы особенно рад, но надо же и остепениться когда-нибудь.
А ежели смотреть на брак с точки зрения самосохранения,
то ведь, пожалуй, лучшей партии и желать
не надо. Подумай! ведь все родство тут же, в своем квартале будет. Молодкин — кузен, Прудентов — дяденька, даже Дергунов, старший городовой, и
тот внучатным братом доведется!
— Да нет же, стой!
А мы только что об тебе говорили,
то есть
не говорили,
а чувствовали: кого, бишь, это недостает? Ан ты… вот он он! Слушай же: ведь и у меня до тебя дело есть.
Так, например, если допустим способ смешанный:
то есть, с одной стороны, прибегнем к экспертизе,
а с другой —
не пренебрежем и принципом десятилетней сложности дохода,
то, кажется, мы придем к результату довольно удовлетворительному.
Пишет прошения, приносит кассационные и апелляционные жалобы и вообще составляет всякого рода бумаги,
а в
том числе и
не указанные в законах.
А так как он умер,
не успев очистить себя от обвинений,
то постигшая его невзгода косвенным образом отразилась и на его вдове: ей было отказано в пенсии.
Решение суда
не заставило себя долго ждать, но в нем было сказано:"Хотя учителя Кубарева за распространение в юношестве превратных понятии о супинах и герундиях,
а равно и за потрясение основ латинской грамматики и следовало бы сослать на жительство в места
не столь отдаленные, но так как он, состоя под судом, умре,
то суждение о личности его прекратить,
а сочиненную им латинскую грамматику сжечь в присутствии латинских учителей обеих столиц".
— По моему воспитанию, мне
не только двух рюмок и одной селянки,
а двадцати рюмок и десяти селянок — и
того недостаточно. Ах, молодой человек! молодой человек! как вы, однако, опрометчивы в ваших суждениях! — говорил между
тем благородный отец, строго и наставительно покачивая головой в мою сторону, — и как это вы, милостивый государь, получивши такое образование…
Теперь же скажу, что супружество, в
том виде, в каком я оным пользуюсь, налагает на меня лишь очень нелегкие обязанности,
а прав
не дает.
— Что касается до меня, — присовокупил Глумов, соревнуя мне, —
то я нахожу, что в вашей таксе всего поразительнее — это строгая постепенность вознаграждений.
А потому, хотя я и
не желаю упоминать о ваших родителях, но прошу вас счесть, как бы я упомянул об них. Причем прилагаю полтинник.
— Но отчего ж
не теперь? — прервал Балалайкин, вдруг проникшийся чувством великодушия, — по счастливой случайности, я сегодня совершенно свободен от хождения,
а что касается до угощения,
то, наверное, я удовлетворю вас несравненно лучше, нежели какой-нибудь"Пекин"!
— Да, господа, много-таки я в своей жизни перипетий испытал! — начал он вновь. — В Березов сослан был, пробовал картошку там акклиматизировать —
не выросла! Но зато много и радостей изведал! Например, восход солнца на берегах Ледовитого океана — это что же такое! Представьте себе, в одно и
то же время и восходит, и заходит — где это увидите? Оттого там никто и
не спит. Зимой спят,
а летом тюленей ловят!
—
А ведь мы сели совсем
не с
тем, чтобы пронское вранье слушать, — сказал он. — Иван Иваныч! ты, кажется, нам историю своих превращений обещал?
Я
не буду говорить о
том, которое из этих двух сказаний более лестно для моего самолюбия: и
то и другое
не помешали мне сделаться вольнонаемным редактором"Красы Демидрона". Да и
не затем я повел речь о предках, чтобы хвастаться перед вами, — у каждого из вас самих, наверное, сзади, по крайней мере, по Редеде сидит,
а только затем, чтобы наглядно показать, к каким полезным и в
то же время неожиданным результатам могут приводить достоверные исследования о родопроисхождении Гадюков.
Но тридцать душ, даже и в
то время, представляли собой только обеспеченный хлеб и квас,
а я был настолько избалован классическим воспитанием, что уж
не мог управлять своими страстями.
Итак, подлог обнаружился, и я должен был оставить государственную службу навсегда.
Не будь этого — кто знает, какая перспектива ожидала меня в будущем! Ломоносов был простой рыбак,
а умер статским советником! Но так как судьба
не допустила меня до высших должностей,
то я решился сделаться тапером. В этом звании я узнал мою Мальхен, я узнал вас, господа, и это одно услаждает горечь моих воспоминаний. Вот в этом самом зале, на
том самом месте, где ныне стоит рояль господина Балалайкина…"
Это было самое счастливое время моей жизни, потому что у Мальхен оказалось накопленных сто рублей, да, кроме
того, Дарья Семеновна подарила ей две серебряные ложки. Нашлись и другие добрые люди: некоторые из гостей —
а в этом числе и вы, господин Глумов! — сложились и купили мне готовую пару платья. Мы
не роскошествовали, но жили в таком согласии, что через месяц после свадьбы у нас родилась дочь.
А ежели и
не забыл, так даже
того лучше: сам по душе в разговор вступит.
"Быть может, я навсегда остался бы исключительно тапером, если б судьба
не готовила мне новых испытаний. Объявили волю книгопечатанию. Потребовались вольнонаемные редакторы,
а между прочим и содержатель
того увеселительного заведения, в котором я имел постоянные вечерние занятия, задумал основать орган для защиты интересов любострастия. Узнавши, что я получил классическое воспитание, он, натурально, обратился ко мне. И, к сожалению, я
не только принял его предложение, но и связал себя контрактом.
— Балалайкин! — сказал я, — ничего
не видя, вы уже заговариваете о суде! Извините меня, но это чисто адвокатская манера. Во-первых, дело может обойтись и без суда,
а во-вторых, если б даже и возникло впоследствии какое-нибудь недоразумение,
то можно собственно на этот случай выговорить… ну, например, пятьсот рублей.
—
То, да
не то. В сущности-то оно, конечно, так, да как ты прямо-то это выскажешь? Нельзя, мой друг, прямо сказать — перед иностранцами нехорошо будет — обстановочку надо придумать. Кругленько эту мысль выразить. Чтобы и ослушник знал, что его по голове
не погладят, да и принуждения чтобы заметно
не было. Чтобы, значит, без приказов,
а так, будто всякий сам от себя благопристойность соблюдает.
— Порядку, братец, нет. Мысли хорошие, да в разбивку они. Вот я давеча газету читал, так там все чередом сказано: с одной стороны нельзя
не сознаться, с другой — надо признаться,
а в
то же время
не следует упускать из вида… вот это — хорошо!
А кроме
того: заграничная благопристойность имеет характер исключительно внешний (
не сквернословь!
не буйствуй! и т. п.), тогда как наша благопристойность состоит
не столько в наружных проявлениях благоповедения, но в
том главнейше, чтобы обыватель памятовал, что жизнь сия есть временная и что сам он — скудельный сосуд.
— Нам нужно, чтоб он, яко обыватель, во всякое время всю свою обстановку предоставил,
а он вместо
того:"
Не может это быть!"
Напоминание о народной глупости внесло веселую и легкую струю в наш разговор. Сначала говорили на эту
тему члены комиссии,
а потом незаметно разразились и мы, и минут с десять все хором повторяли: ах, как глуп! ах, как глуп! Молодкин же, воспользовавшись сим случаем, рассказал несколько сцен из народного быта, право, ничуть
не уступавших
тем, которыми утешается публика в Александрийском театре.
— И все-таки извините меня,
а я этого понять
не могу! —
не унимался Глумов, — как же это так? ни истории, ни современных законодательств, ни народных обычаев — так-таки ничего? Стало быть, что вам придет в голову,
то вы и пишете?
Не то чтобы доступ этот
не был свободен и прежде — нет, в этом отношении мы новаторами назваться
не можем! — но прежде этот необходимый акт общественной безопасности производился как-то грубо,
а потому казался неестественным.
Разумеется, я ничего
не имел возразить против такого напутствия,
а Очищенный даже перекрестился при этом известии и произнес: дай бог счастливо! Вообще этот добрый и опытный старик был до крайности нам полезен при наших философических собеседованиях. Стоя на одной с нами благопотребно-философической высоте, он обладал
тем преимуществом, что, благодаря многолетней таперской практике, имел в запасе множество приличествующих случаю фактов, которые поощряли нас к дальнейшей игре ума.
К. стыду отечества совершить очень легко, — сказал он к славе же совершить, напротив
того, столь затруднительно, что многие даже из сил выбиваются, и все-таки успеха
не достигают. Когда я в Проломновской губернии жил,
то был там один начальствующий — так он всегда все к стыду совершал. Даже посторонние дивились; спросят, бывало: зачем это вы, вашество, все к стыду да к стыду?
А он:
не могу, говорит: рад бы радостью к славе что-нибудь совершить,
а выходит к стыду!