Неточные совпадения
О честности финской составилась провербиальная репутация, но нынче и в ней стали сомневаться. По крайней мере, русских пионеров
они обманывают охотно, а нередко даже и поворовывают. В петербургских процессах о воровствах слишком часто стали попадать финские имена — стало быть, способность есть. Защитники Финляндии (из русских
же) удостоверяют, что финнов научили воровать проникшие сюда вместе с пионерами русские рабочие — но ведь клеветать на невинных легко!
О финских песнях знаю мало. Мальчики-пастухи что-то поют, но тоскливое и всё на один и тот
же мотив. Может быть, это такие
же песни, как у
их соплеменников, вотяков, которые, увидев забор, поют (вотяки, по крайней мере, русским языком щеголяют): «Ах, забёр!», увидав корову — поют: «Ах корова!» Впрочем, одну финскую песнь мне перевели. Вот она...
Напрасно пренебрегают
ими: в основе современной жизни лежит почти исключительно мелочь. Испуг и недоумение нависли над всею Европой; а что
же такое испуг, как не сцепление обидных и деморализующих мелочей?
Все мы каждодневно читаем эти известия, но едва ли многим приходит на мысль спросить себя: в силу чего
же живет современный человек? и каким образом не входит
он в идиотизм от испуга?
А болгары что? «
Они с таким
же восторгом приветствовали возвращение князя, с каким, за несколько дней перед тем, встретили весть об
его низложении». Вот что пишут в газетах. Скажите: ну, чем
они плоше древних афинян? Только вот насчет аттической соли у
них плоховато.
Правда, что Наполеон III оставил по себе целое чужеядное племя Баттенбергов, в виде Наполеонидов, Орлеанов и проч. Все
они бодрствуют и ищут глазами, всегда готовые броситься на добычу. Но история сумеет разобраться в этом наносном хламе и отыщет, где находится действительный центр тяжести жизни. Если
же она и упомянет о хламе, то для того только, чтобы сказать: было время такой громадной душевной боли, когда всякий авантюрист овладевал человечеством без труда!
Для последних, в особенности, школа — время тяжкого и жгучего испытания. С юношеских лет еврей воспитывает в себе сердечную боль, проходит все степени неправды, унижения и рабства. Что
же может выработаться из
него в будущем?
Хорьков убедился, что мечты
его о «святой простоте», при первом
же столкновении с действительностью, разбились в прах.
Таким образом, губерния постепенно приводится к тому томительному однообразию, которое не допускает ни обмена мыслей, ни живой деятельности. Вся она твердит одни и те
же подневольные слова, не сознавая
их значения и только руководствуясь одним соображением: что эти слова идут ходко на жизненном рынке.
Полетел
он с другим коршуненком, и опять повторилась та
же сцена.
Точно то
же и тут. Выкормил-выпоил старый Кузьма своих коршунов и полез на печку умирать. Сколько уж лет
он мрет, и всё окончания этому умиранию нет. Кости да кожа, ноги мозжат, всего знобит, спину до ран пролежал, и когда-то когда влезет к
нему на печь молодуха и обрядит
его.
Говорят, будто Баттенберг прослезился, когда
ему доложили: «Карета готова!» Еще бы! Все лучше быть каким ни на есть державцем, нежели играть на бильярде в берлинских кофейнях. Притом
же, на первых порах,
его беспокоит вопрос: что скажут свои? папенька с маменькой, тетеньки, дяденьки, братцы и сестрицы? как-то встретят
его прочие Баттенберги и Орлеаны? Наконец,
ему ведь придется отвыкать говорить: «Болгария — любезное отечество наше!» Нет у
него теперь отечества, нет и не будет!
И вольная и контракты прямо отданы были в руки фабриканту; закабаленные
же полагали, что над
ними проделываются остатки старых порядков и что помещик просто отдал
их в работы, как это делывалось и прежде.
— Помилуйте! — говорил
он, — мы испокон века такие дела делали, завсегда у господ людей скупали — иначе где
же бы нам работников для фабрики добыть? А теперь, на-тко, что случилось! И во сне не гадал!
Правда, что массы безмолвны, и мы знаем очень мало о том внутреннем жизненном процессе, который совершается в
них. Быть может, что продлившееся
их ярмо совсем не представлялось
им мелочью; быть может,
они выносили
его далеко не так безучастно и тупо, как это кажется по наружности… Прекрасно; но ежели это так, то каким
же образом
они не вымирали сейчас
же, немедленно, как только сознание коснулось
их? Одно сознание подобных мук должно убить, а
они жили.
Может быть, сам по себе взятый,
он совсем не так неблагонадежен, как кажется впопыхах. В дореформенное время, по крайней мере, не в редкость бывало встретить такого рода аттестацию:"человек образа мыслей благородного, но в исполнении служебных обязанностей весьма усерден". Вот видите ли, как тогда правильно и спокойно оценивали человеческую деятельность; и благороден, и казенного интереса не чужд… Какая
же в том беда, что человек благороден?
И таким образом идет изо дня в день с той самой минуты, когда человек освободился от ига фатализма и открыто заявил о своем праве проникать в заветнейшие тайники природы. Всякий день непредвидимый недуг настигает сотни и тысячи людей, и всякий день"благополучный человек"продолжает твердить одну и ту
же пословицу:"Перемелется — мука будет".
Он твердит ее даже на крайнем Западе, среди ужасов динамитного отмщения, все глубже и шире раздвигающего свои пределы.
И главная забота
его заключается в том, чтоб этот рабочий улей как можно умереннее потреблял еды и в то
же время был достаточно сыт, чтобы устоять в непрерывной работе.
Он идет за возом в город, думает и в то
же время ищет глазами.
Весной
же он запасается солониной.
Земельный надел так ограничен, что зернового хлеба сеется малость; сена
же он может добыть задаром, то есть только потратив, не жалеючи, свой личный труд на уборку.
Сенокос обыкновенно убирается помочью; но между этою помочью и тою, которую устраивает хозяйственный мужичок, существует громадная разница. Мужичок приглашает таких
же хозяйственных мужиков-соседей, как
он сам; работа у
них кипит, потому что
они взаимно друг с другом чередуются. Нынешнее воскресенье у
него помочь; в следующий праздничный день
он сам идет на помочь к соседу. Священник обращается за помочью ко всему миру; все обещают, а назавтра добрая половила не явится.
Делать нечего, надо сбирать обед. Священник и вся семья суетятся, потчуют. В кашу льется то
же постное масло, во щи нарезывается та
же солонина с запашком; но то, что сходит с рук своему брату, крестьянину, ставится священнику в укор."Работали до седьмого пота, а
он гнилятиной кормит!"
Как и хозяйственный мужичок, священник на круглый год запасается с осени. В это время весь
его домашний обиход определяется вполне точно. Что успел наготовить и собрать к Покрову — больше этого не будет. В это
же время и покупной запас можно дешевле купить: и в городе и по деревням — всего в изобилии. Упустишь минуту, когда, например, крупа или пшеничная мука на пятак за пуд дешевле, — кайся потом весь год.
Как ни просто держит себя священник, все
же он не свой брат, — без нужды мужик к
нему не пойдет.
Дети заходят в деревни и видят крестьянских детей, о которых
им говорят: «
Они такие
же, как и вы!» Но француженка-гувернантка никак не хочет с этим согласиться и восклицает: «C'est une race d'hommes tout-a-fait a part!» [Это порода людей совсем особая! (франц.)]
— Надо
же как-нибудь насчет Володи порешить, — осторожно заговаривает
он.
Теперь
он состоит где-то чиновником особых поручений, а сверх того, имеет выгодные частные занятия. В одной компании директорствует, в другой выбран членом ревизионной комиссии. Пробует и сам сочинять проекты новых предприятий и, быть может, будет иметь успех. Словом сказать, хлопочет и суетится так
же, как и в деревне, но уже около более прибыльных мелочей.
Что бабе делать? Не судиться
же из-за курицы! Обругает барина, да
он уже обтерпелся. В глаза
его «мучителем» зовут, а
он только опояску на халате обдергивает.
И полеводство свое
он расположил с расчетом. Когда у крестьян земля под паром, у
него, через дорогу, овес посеян. Видит скотина — на пару ей взять нечего, а тут
же, чуть не под самым рылом, целое море зелени. Нет-нет, да и забредет в господские овсы, а ее оттуда кнутьями, да с хозяина — штраф. Потравила скотина на гривенник, а штрафу — рубль."Хоть все поле стравите — мне
же лучше! — ухмыляется Конон Лукич, — ни градобитиев бояться не нужно, ни бабам за жнитво платить!"
За первым мужичком следует другой, за другим — третий и так далее. У всех нужда, и всех Конон Лукич готов наделить. Весной
он обеспечивает себе обработку и уборку полей. С наступлением лета
он точно так
же обеспечивает уборку сенокоса.
Затем, в среде государственных крестьян, мироедами прозывались «коштаны», то есть — горлопаны, волновавшие мирские сходки и находившиеся на замечании у начальства, как бунтовщики; в среде мещан под этой
же фирмой процветали «кулаки», которые подстерегали у застав крестьян, едущих в город с продуктами, и почти силой уводили
их в купеческие дворы, где
их обсчитывали, обмеривали и обвешивали.
Что
же касается до нравственного ценза, то добыть
его еще легче.
Что касается до сельскохозяйственных оборотов мироеда-аборигена, то
он ведет свое полеводство тем
же порядком, как и"хозяйственный мужичок".
И что
же! несмотря на прозрение, барина сейчас
же начала угнетать тоска:"Куда я теперь денусь? Все был Иван Фомич — и вдруг
его нет! все у
него на руках было; все
он знал, и подать и принять; знал привычки каждого гостя, чем кому угодить, — когда все это опять наладится?"И долго тосковал барин, долго пересчитывал оставшуюся после Ивана Фомича посуду, белье, вспоминал о каких-то исчезнувших пиджаках, галстухах, жилетах; но наконец махнул рукой и зажил по-старому.
О прочих наезжих мироедах распространяться я не буду.
Они ведут свое дело с тою
же наглостью и горячностью, как и Иван Фомич, — только размах у
них не так широк и перспективы уже. И чиновник и мещанин навсегда завекуют в деревне, без малейшей надежды попасть в члены суб-суб-комиссии для вывозки из города нечистот.
Тогда
он или делался героем уголовных процессов, или
же из шалопая деятельного постепенно превращался в скромного pique assiett'a. [прихлебателя (франц.)]
Таков был шалопай недавнего прошлого; таким
же остался
он и теперь, ежели взглянуть на
него исключительно со стороны
его внутреннего ничтожества.
Спросите
его: кто тебя, дурашка? кому ты грозишь? —
он, наверное, повторит ту
же стереотипную фразу: tout est a refaire.
До десяти часов в квартире царствует тишина. Шарль пьет кофе и перемигивается через двор с мастерицами швейного магазина. Но в то
же время
он чутко прислушивается.
— Прытки вы очень! У нас-то уж давно написано и готово, да первый
же Петр Николаич по полугоду в наши проекты не заглядывает. А там найдутся и другие рассматриватели… целая ведь лестница впереди! А напомнишь Петру Николаичу —
он отвечает:"Момент, любезный друг, не такой! надо момент уловить, — тогда у нас разом все проекты как по маслу пройдут!"
— Сентябрь уж на дворе, а у нее хлеб еще в поле… понимаешь ли ты это? Приходится, однако
же, мириться и не с такими безобразиями, но зато… Ах, душа моя! у нас и без того дела до зарезу, — печально продолжает
он, — не надо затруднять наш путь преждевременными сетованиями! Хоть вы-то, видящие нас в самом сердце дела, пожалейте нас! Успокойся
же! всё в свое время придет, и когда наступит момент, мы не пропустим
его. Когда-нибудь мы с тобою переговорим об этом серьезно, а теперь… скажи, куда ты отсюда?
Не начинать
же ему карьеру с помощника столоначальника…
Кстати,
его взял под свое руководство Петр Николаич Лопаснин, который не далее как три года тому назад разыгрывал такую
же роль, как и Сережа, а теперь по целым годам проекты под сукном держит и все момента ждет.
Я не поведу читателя ни к Одинцову, ни на Невский, где
он гуляет entre chien et loup, [в сумерки (франц.)] ради обострения аппетита и встречи с бесчисленными шалопаями, ни даже к Борелю, где
он обедает в веселой компании. Везде слышатся одни и те
же неосмысленные речи, везде производятся одни и те
же паскудные телодвижения. И все это, вместе взятое, составляет то, что у порядочных людей известно под выражением: «отдавать дань молодости».
Через полгода
он уже занимает хороший пост и пишет циркуляры, в которых напоминает, истолковывает свою мысль и побуждает. В то
же время
он — член английского клуба, который и посещает почти каждый вечер. Ведет среднюю игру, по преимуществу
же беседует с наезжими добровольцами о том, que tout est a recommencer, но момент еще не наступил.
По наружному виду
он был такого
же высокого роста, так
же плотен и расположен к дебелости, как и отец.
Процесс чаепития (это был в то
же время и завтрак
его) длился довольно долго, но так как
он сопровождался чтением, то Люберцев не старался об
его сокращении.
Вечер, часов с девяти, Люберцев проводит в кругу товарищей, но не таких шалопаев, как Ростокин (
он с
ним почти не встречается), а таких
же основательных и солидных, как и
он сам.
— Говорю тебе, что хорошо делаешь, что не горячишься. В жизни и все так бывает. Иногда идешь на Гороховую, да прозеваешь переулок и очутишься на Вознесенской. Так что
же такое! И воротишься, — не бог знает, чего стоит. Излишняя горячность здоровью вредит, а
оно нам нужнее всего. Ты здоров?