Неточные совпадения
— Поопасился! вот я
ему покажу: «поопасился»! Вызвать
его из Москвы, и как явится — сейчас
же в рекрутское присутствие и лоб забрить! «Поопасился»!
Он с увлечением поцеловал у маменьки ручку («то-то
же, смотри у меня, балбес! не жди больше ничего!» — молвила при этом Арина Петровна) и обещал оправдать оказанную
ему милость.
В довершение всего
он нередко огрызался против матери и в то
же время боялся ее, как огня.
— Было всего. На другой день приходит к Ивану Михайлычу, да сам
же и рассказывает. И даже удивительно это: смеется… веселый! словно бы
его по головке погладили!
Для чего
же она выбросила
ему в то время „кусок“?
«Дележан» ехал по направлению к Владимиру, и тот
же сердобольный трактирщик Иван Михайлыч вез на свой счет Степана Владимирыча, взявши для
него место и уплачивая за
его харчи в продолжение всей дороги.
— Да, брат, тяпнул-таки я на своем веку горя, — рассказывает
он, — пора и на боковую! Не объем
же ведь я ее, а куска-то хлеба, чай, как не найтись! Ты как, Иван Михайлыч, об этом думаешь?
То
же самое приблизительно предстоит пережить и
ему.
Вспомнилась
ему евангельская притча о блудном сыне, возвращающемся домой, но
он тотчас
же понял, что, в применении к
нему, подобные воспоминания составляют только одно обольщение.
Наконец
он отыскал глазами поставленный близ дороги межевой столб и очутился на головлевской земле, на той постылой земле, которая родила
его постылым, вскормила постылым, выпустила постылым на все четыре стороны и теперь, постылого
же, вновь принимает
его в свое лоно.
Что-то ребяческое вдруг в
нем проснулось; хотелось бежать поскорее в дом, взглянуть, как
они одеты, какие постланы
им постели и есть ли у
них такие
же дорожные несессеры, как
он видел у одного ополченского капитана; хотелось послушать, как
они будут говорить с маменькой, подсмотреть, что будут
им подавать за обедом.
Последовало минутное молчание. Порфирий Владимирыч готов был ризы на себе разодрать, но опасался, что в деревне, пожалуй, некому починить
их будет; Павел Владимирыч, как только кончилась «сказка» о благоприобретении, сейчас
же опустился, и лицо
его приняло прежнее апатичное выражение.
— Не знаю… Может быть, во мне нет этого великодушия… этого, так сказать, материнского чувства… Но все как-то сдается: а что, ежели брат Степан, по свойственной
ему испорченности, и с этим вторым вашим родительским благословением поступит точно так
же, как и с первым?
— К вам
же ведь
он тогда придет!
— Точно так, маменька, если милость ваша будет. Оставить
его на том
же положении, как и теперь, да и бумагу насчет наследства от
него вытребовать.
Уверенность Арины Петровны, что с Степки-балбеса какую угодно бумагу без труда стребовать можно, оправдалась вполне.
Он не только без возражений подписал все присланные
ему матерью бумаги, но даже хвастался в тот
же вечер земскому...
Вон это облако, что пониже и почернее других: и давеча
оно имело разорванную форму (точно поп в рясе с распростертыми врозь руками), отчетливо выступавшую на белесоватом фоне верхних облаков, — и теперь, в полдень, сохранило ту
же форму.
Вон и еще облако подальше: и давеча
оно громадным косматым комом висело над соседней деревней Нагловкой и, казалось, угрожало задушить ее — и теперь тем
же косматым комом на том
же месте висит, а лапы книзу протянуло, словно вот-вот спрыгнуть хочет.
И тут
же ей вспомнилось, что на
нем ничего не было, кроме халата да туфлей, из которых одна была найдена под окном, и что всю прошлую ночь, как на грех, не переставаючи шел дождь.
С этих пор
он безусловно замолчал. По целым дням ходил по комнате, наморщив угрюмо лоб, шевеля губами и не чувствуя усталости. Временами останавливался, как бы желая что-то выразить, но не находил слова. По-видимому,
он не утратил способности мыслить; но впечатления так слабо задерживались в
его мозгу, что
он тотчас
же забывал
их. Поэтому неудача в отыскании нужного слова не вызывала в
нем даже нетерпения. Арина Петровна с своей стороны думала, что
он непременно подожжет усадьбу.
— Целый день молчит! — говорила она, — ведь думает
же, балбес, об чем-нибудь, покуда молчит! вот помяните мое слово, ежели
он усадьбы не спалит!
Впрочем, несмотря на сие, все почести отшедшему в вечность были отданы сполна, яко сыну. Покров из Москвы выписали, а погребение совершал известный тебе отец архимандрит соборне. Сорокоусты
же и поминовения и поднесь совершаются, как следует, по христианскому обычаю. Жаль сына, но роптать не смею и вам, дети мои, не советую. Ибо кто может сие знать? — мы здесь ропщем, а
его душа в горних увеселяется!»
— Ежели
же их на все на четыре стороны выпустят: бегите, мол, милые, вытаращивши глаза! — ну, уж не знаю! Не знаю! не знаю! не знаю, что из этого выйдет!
— А имениями кто
же распоряжаться будет? — возразил
он осторожно, словно закидывая удочку.
— Как
же он тебя кружить будет, коль скоро у тебя праведные документы есть?
Он ненавидел Иудушку и в то
же время боялся
его.
Он знал, что глаза Иудушки источают чарующий яд, что голос
его, словно змей, заползает в душу и парализует волю человека. Поэтому
он решительно отказался от свиданий с
ним. Иногда кровопивец приезжал в Дубровино, чтобы поцеловать ручку у доброго друга маменьки (
он выгнал ее из дому, но почтительности не прекращал) — тогда Павел Владимирыч запирал антресоли на ключ и сидел взаперти все время, покуда Иудушка калякал с маменькой.
И старость, и немощи, и беспомощность положения — все, казалось, призывало ее к смерти, как к единственному примиряющему исходу, но в то
же время замешивалось и прошлое с
его властностью, довольством и простором, и воспоминания этого прошлого так и впивались в нее, так и притягивали ее к земле.
«Умереть бы!» — мелькало в ее голове, а через мгновенье то
же слово сменялось другим: «Пожить бы!» Она не вспоминала ни об Иудушке, ни об умирающем сыне — оба
они словно перестали существовать для нее.
Она сидела, опершись головой на руку и обратив обмоченное слезами лицо навстречу поднимающемуся солнцу, как будто говорила
ему: видь!! Она не стонала и не кляла, а только потихоньку всхлипывала, словно захлебывалась слезами. И в то
же время на душе у ней так и горело...
— Помилуйте, сударыня! как
же я
их оставлю? А ежели что вдруг случится — ни подать, ни принять.
Он говорил это порывисто, захлебываясь; в звуках голоса слышался какой-то надорванный и в то
же время торжествующий хохот; в глазах показались искры; плечи и ноги беспокойно вздрагивали.
Лицо
его в одно и то
же время выражало и скорбь, и твердую покорность.
И
он с тою
же пленительностью представил из себя «молодца», то есть выпрямился, отставил одну ногу, выпятил грудь и откинул назад голову. Все улыбнулись, но кисло как-то, словно всякий говорил себе: ну, пошел теперь паук паутину ткать!
— А ведь я к вам, маменька, погостить приехал, — продолжал
он, словно делая маменьке приятный сюрприз, — нельзя, голубушка… по-родственному! Не ровен случай — все
же, как брат… и утешить, и посоветовать, и распорядиться… ведь вы позволите?
Он лежал на антресолях совсем один и в то
же время слышал, что в доме происходит какое-то необычное движение.
На той
же стене, около освещенного угла, висел халат, на котором тоже колебались полосы света и тени, вследствие чего казалось, что
он движется.
— Не сделал? ну, и тем лучше, мой друг! По закону —
оно даже справедливее. Ведь не чужим, а своим
же присным достанется. Я вот на чту уж хил — одной ногой в могиле стою! а все-таки думаю: зачем
же мне распоряжение делать, коль скоро закон за меня распорядиться может. И ведь как это хорошо, голубчик! Ни свары, ни зависти, ни кляуз… закон!
— Ах, бедный ты, бедный! как
же это ты так? Вот
они, сироты — и то, чай, знают!
Многие в чем-то раскаивались, сознавались, что по временам пользовались простотою покойного в ущерб
ему, — да ведь кто
же знал, что этой простоте так скоро конец настанет?
Через три дня у Арины Петровны все было уже готово к отъезду. Отстояли обедню, отпели и схоронили Павла Владимирыча. На похоронах все произошло точно так, как представляла себе Арина Петровна в то утро, как Иудушке приехать в Дубровино. Именно так крикнул Иудушка: «Прощай, брат!» — когда опускали гроб в могилу, именно так
же обратился
он вслед за тем к Улитушке и торопливо сказал...
Сколько раз, в былое время, Арина Петровна крикивала за это на
него: да ешь
же, прости Господи, сатана! — да, видно,
он позабыл маменькины наставления.
Все вдруг смолкли, даже Иудушка не нашелся и побледнел.
Он, впрочем, сейчас
же сообразил, что надо как-нибудь замять неприятную апострофу матери, и, обратясь к отцу благочинному, начал...
— Так тарантас-то, маменька, как
же? вы сами доставите или прислать за
ним прикажете? — наконец не выдержал
он.
Что это ни на что не похоже, что
они в Погорелке никого не видят, кроме попа, который к тому
же постоянно, при свидании с
ними, почему-то заговаривает о девах, погасивших свои светильники, и что вообще — «так нельзя».
Правда, она отговаривала внучек от
их намерения, но слабо, без убеждения; она беспокоилась насчет ожидающего
их будущего, тем более что сама не имела никаких связей в так называемом свете, но в то
же время чувствовала, что разлука с девушками есть дело должное, неизбежное.
Матери
же писал так: «Огурчиков, добрый друг маменька, по силе возможности, посылаю; что
же касается до индюшек, то, сверх пущенных на племя, остались только петухи, кои для вас, по огромности
их и ограниченности вашего стола, будут бесполезны.
Напротив того, узнав об этом, она тотчас
же поехала в Головлево и, не успев еще вылезти из экипажа, с каким-то ребяческим нетерпением кричала Иудушке: «А ну-ка, ну, старый греховодник! кажи мне, кажи свою кралю!» Целый этот день она провела в полном удовольствии, потому что Евпраксеюшка сама служила ей за обедом, сама постелила для нее постель после обеда, а вечером она играла с Иудушкой и
его кралей в дураки.
И действительно, как только
он поселился в Головлеве, так тотчас
же создал себе такую массу пустяков и мелочей, которую можно было не переставая переворачивать, без всякого опасения когда-нибудь исчерпать ее.
Эти разговоры имели то преимущество, что текли, как вода, и без труда забывались; следовательно,
их можно было возобновлять без конца с таким
же интересом, как будто
они только сейчас в первый раз пущены в ход.
— Как
же я не отвечу? Ведь я
им отчетом обязана. Погорелка-то ихняя.