Неточные совпадения
Между тем, когда я достоверно узнал, что и Пушкин вступает в Лицей, то на другой
же день отправился к
нему как к ближайшему соседу.
Случалось точно удивляться переходам в
нем: видишь, бывало,
его поглощенным не по летам в думы и чтения, и тут
же [В рукописи было: «бесится до неистовства», зачеркнуто.] внезапно оставляет занятия, входит в какой-то припадок бешенства за то, что другой, ни на что лучшее не способный, перебежал
его или одним ударом уронил все кегли.
Императрица улыбнулась и пошла дальше, не делая уже больше любезных вопросов, а наш Корнилов сóника [Устарелый термин: сразу.]
же попал на зубок; долго преследовала
его кличка: Monsieur.
Друзья мои, прекрасен наш союз:
Он, как душа, неразделим и вечен,
Неколебим, свободен и беспечен,
Срастался
он под сенью дружных Муз.
Куда бы нас ни бросила судьбина
И счастие куда б ни повело,
Все те
же мы; нам целый мир чужбина,
Отечество нам Царское Село.
Он так был проникнут ощущением этого дня и в особенности речью Куницына, что в тот
же вечер, возвратясь домой, перевел ее на немецкий язык, написал маленькую статью и все отослал в дерптский журнал.
Когда при рассуждениях конференции о выпуске представлена была директору Энгельгардту черная эта книга, где мы трое только и были записаны,
он ужаснулся и стал доказывать своим сочленам, что мудрено допустить, чтобы давнишняя шалость, за которую тогда
же было взыскано, могла бы еще иметь влияние и на будущность после выпуска.
Когда
же патриарх наших певцов в восторге, со слезами на глазах бросился целовать
его и осенил кудрявую
его голову, мы все под каким-то неведомым влиянием благоговейно молчали.
Оно выражает то
же чувство, которое отрадно проявляется во многих других стихах Пушкина.
Энгельгардт, своим путем, знал о неловкой выходке Пушкина, может быть и от самого Петра Михайловича, который мог сообщить
ему это в тот
же вечер.
9 июня был акт. Характер
его был совершенно иной: как открытие Лицея было пышно и торжественно, так выпуск наш тих и скромен. В ту
же залу пришел император Александр в сопровождении одного тогдашнего министра народного просвещения князя Голицына. Государь не взял с собой даже князя П. М. Волконского, который, как все говорили, желал быть на акте.
В тот
же день, после обеда, начали разъезжаться: прощаньям не было конца. Я, больной, дольше всех оставался в Лицее. С Пушкиным мы тут
же обнялись на разлуку:
он тотчас должен был ехать в деревню к родным; я уж не застал
его, когда приехал в Петербург.
Медвежонок, разумеется, тотчас был истреблен, а Пушкин при этом случае, не обинуясь, говорил: «Нашелся один добрый человек, да и тот медведь!» Таким
же образом
он во всеуслышание в театре кричал: «Теперь самое безопасное время — по Неве идет лед».
Между тем тот
же Пушкин, либеральный по своим воззрениям, имел какую-то жалкую привычку изменять благородному своему характеру и очень часто сердил меня и вообще всех нас тем, что любил, например, вертеться у оркестра околоОрлова, Чернышева, Киселева и других:
они с покровительственной улыбкой выслушивали
его шутки, остроты.
Странное смешение в этом великолепном создании! Никогда не переставал я любить
его; знаю, что и
он платил мне тем
же чувством; но невольно, из дружбы к
нему, желалось, чтобы
он, наконец, настоящим образом взглянул на себя и понял свое призвание. Видно, впрочем, что не могло и не должно было быть иначе; видно, нужна была и эта разработка, коловшая нам, слепым, глаза.
Тут
же пригласил меня в этот день вечером быть у
него, — вот я и здесь!»
Между тем тут
же невольно являлся вопрос: почему
же помимо меня никто из близко знакомых
ему старших наших членов не думал об
нем?
Значит,
их останавливало почти то
же, что меня пугало: образ
его мыслей всем хорошо был известен, но не было полного к
нему доверия.
Вот все, что я дознал в Петербурге. Еду потом в Царское Село к Энгельгардту, обращаюсь к
нему с тем
же тревожным вопросом.
Опасения доброго Александра Ивановича меня удивили, и оказалось, что
они были совершенно напрасны. Почти те
же предостережения выслушал я от В. Л. Пушкина, к которому заезжал проститься и сказать, что увижу
его племянника. Со слезами на глазах дядя просил расцеловать
его.
Вообще Пушкин показался мне несколько серьезнее прежнего, сохраняя, однакож, ту
же веселость; может быть, самое положение
его произвело на меня это впечатление.
Ведь не летом
же он этим забавлялся, находя приволье на божьем воздухе, среди полей и лесов, которые любил с детства.
Мой первый друг, мой друг бесценный,
И я судьбу благословил,
Когда мой двор уединенный,
Печальным снегом занесенный,
Твой колокольчик огласил;
Молю святое провиденье:
Да голос мой душе твоей
Дарует то
же утешенье,
Да озарит
он заточенье
Лучом лицейским ясных дней!
И
он и Ершов не могли осенью 1841 г. забыть, что в майской книге «Современника» за тот
же год были напечатаны два посвященные Пущину стихотворения Пушкина: «Современник» получался декабристами в разных местах сибирского поселения.
Характеристическая черта гения Пушкина — разнообразие. Не было почти явления в природе, события в обыденной и общественной жизни, которые бы прошли мимо
его, не вызвав дивных и неподражаемых звуков
его лиры; и поэтому простор и свобода, для всякого человека бесценные, для
него были сверх того могущественнейшими вдохновителями. В нашем
же тесном и душном заточении природу можно было видеть только через железные решетки, а о живых людях разве только слышать.
Между прочим, сказал, что Евгений (точно!)давно спрашивает обо мне;
он обещал сказать
ему обо мне сегодня
же и сообщить мне от
него, что
он знает об вас.
Он просит сказать доброму своему Егору Антоновичу, что
он совершенно ожил, читая незабвенные для
него строки, которыми так неожиданно порадован был 10 сего месяца. Вы узнаете, что верный вам прежний Jeannot [Иванушка — семейное и лицейское прозвище Пущина.] все тот
же; что
он не охлажден тюрьмою, с тою
же живостью чувствует, как и прежде, и сердцем отдохнул при мысли, что добрый
его старый директор с высот Уральских отыскивал отдаленное
его жилище и думу о
нем думал.
В первом вашем письме вы изложили весь ваш быт и сделали
его как бы вновь причастным семейному вашему кругу. К сожалению,
он не может нам дать того
же отчета — жизнь
его бездейственная, однообразная! Живет потому, что провидению угодно, чтоб
он жил; без сего убеждения с трудом бы понял, к чему ведет теперешнее
его существование. Впрочем, не огорчайтесь: человек, когда это нужно, находит в себе те силы, которые и не подозревал;
он собственным опытом убедился в сей истине и благодарит бега.
Сказать
же о себе что-нибудь особенного
ему нечего.
Ив. Ив. радуется успехам по службе некоторых из
его лицейских друзей и желает
им всего радостного.
Его поразило сильно известие о смерти Семена Семеновича. Вы
же слова не говорите о вдове
его и детях. Участь
их беспокоит Ив. Ив., и вы, верно, напишете что-нибудь об
них.
Кажется, вы часто от меня слыхали, что я радушно был принят в том семействе и что я всегда платил
им той
же дружбой.
Поместили нас в общественном доме. В тот
же вечер явились К. Карл, с Нонушкой и Мария Николаевна с Мишей. [К. Карл. — Кузьмина, воспитательница Нонушки — С. Н. Муравьевой; Мария Николаевна — Волконская, ее сын Миша — крестник Пущина, писавший
ему в детстве: «Милый Папа Ваня».] Объятия и пр., как ты можешь себе представить. Радостно было мне найти прежнее неизменное чувство доброй моей кумушки. Миша вырос и узнал меня совершенно — мальчишка хоть куда: смел, говорлив, весел.
Все наши по просьбам родных помещены, куда там просили, кроме Трубецких, Юшневских и Артамона.
Они остались на местах известного тебе первого расписания. Не понимаю, что это значит, вероятно, с почтою будет разрешение. Если Барятинского можно было поместить в Тобольск, почему
же не быть там Трубецким?! В Красноярск Давыдов и Спиридов: следовательно, нет затруднения насчет губернских городов.
К тому
же Трубецкой в Чертовкине
ему дал 200 рублей.
В Омске дружеское свидание со Степаном Михайловичем. После ужасной, бесконечной разлуки не было конца разговорам, —
он теперь занимает хорошее место, но трудно
ему, бедному, бороться со злом, которого, на земле очень, очень много. Непременно просил дружески обнять тебя:
он почти не переменился, та
же спокойная, веселая наружность; кой-где проглядывает белый волос, но вид еще молод. Жалуется на прежние свои недуги, а я
его уверяю, что
он совершенно здоров. Трудится сколько может и чрезвычайно полезен.
Вы снисходительно прочтете
его и побраните за пустоту в голове: не обвиняйте только сердца,
оно то
же в верном вам друге.
Сегодня писал к князю и просил
его позволить мне ехать в Тобольск для лечения — нетерпеливо жду ответа в надежде, что мне не откажут в этой поездке. До того времени, если не сделается мне заметно хуже, думаю подождать с порошками, присланными Павлом Сергеевичем. Если
же почему-нибудь замедлится мое отправление, начну и здесь глотать digitalis, хотя я не большой охотник до заочного лечения, особенно в такого рода припадках, которым теперь я так часто подвергаюсь.
Положение
его совершенно то
же, что и прежде: безгласен, как буква «ъ».
Тогда и вы прочтете, а Анненкова напишет к Александру Дюма и потребует, чтоб
он ее письмо сделал так
же гласным, как и тот вздор, к которому
он решился приложить свое перо.
Мы кончили Паскаля, — теперь
он уже в переплете. Я кой-где подскабливаю рукопись и недели через две отправлю в Петербург. Вероятно, она вознаградит труды доброго нашего Павла Сергеевича. Между тем без хвастовства должен сказать, что без меня вряд ли когда-нибудь это дело кончилось. Немного ленив наш добрый оригинал.
Он неимоверно потолстел. Странно видеть ту
же фигуру в виде Артамона. Брат
его и Барятинский с
ним.
Я поджидаю книгу, которую вы хотели заставить меня перевести для лицейского капитала. Присылайте, я душою готов содействовать доброму вашему делу. На днях минет нашему кольцу 24 года.
Оно на том
же пальце, на который вы
его надели.
Теперь
же князь своим запросом поставил Ладыженского в невозможность действовать по здравому смыслу…Я все-таки надеюсь, что
они все в конце июля двинутся.
Я скажу только, что это люди добрые, которых можно видеть иногда; часто
же с
ними быть тоска.
Не нужно вам говорить, что Оболенский тот
же оригинал, начинает уже производить свои штуки. Хозяйство будет на
его руках, — а я буду ворчать. Все подробности будущего устройства нашего, по крайней мере предполагаемого, вы узнаете от Басаргина. Если я все буду писать, вам не о чем будет говорить, — между тем вы оба на это мастера. Покамест прощайте. Пойду побегать и кой-куда зайти надобно. Не могу приучить Оболенского к движению.
Душа у
него та
же — Пущинская, какая должна быть у брата Ивана Пущина».
Нельзя
же, чтоб часть населения того
же государства была обречена быть местом извержения тех, которых не терпят в другой
его части.
Три дня прогостил у меня оригинал Вильгельм. Проехал на житье в Курган с своей Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком литературных произведений. Обнял я
его с прежним лицейским чувством. Это свидание напомнило мне живо старину:
он тот
же оригинал, только с проседью в голове. Зачитал меня стихами донельзя; по правилу гостеприимства я должен был слушать и вместо критики молчать, щадя постоянно развивающееся авторское самолюбие.
Я тогда
же говорил Бобрищеву-Пушкину, что вряд ли будет на эту книгу сбыт; но как у
него были при болезненном моем проезде в Тобольск черновые кой-какие тетради, то
он и стал переправлять и дополнять недостающее.
Нам в этом завидуют, но я думаю — это следствие хорошего обращения с
ними; мы свыклись; в других
же местах только и слышишь, что беспрестанные перемены министерства, — и все с удивлением спрашивают, почему у нас этого не случается.
Не знаю, чем наполнена путевая
его книга: чуть ли не то
же, что в «Тарантасе», — белая бумага!
Жаль только, что наше премудрое министерство просвещения не тем занимает этих парней, чем бы следовало:
им преподают курс уездного училища, который долбится и потом без всякой пользы забывается, между тем как редкий мальчик умеет хорошо читать и писать при выходе из училища. Та
же история и у вас; многое и тут требует изменения, ко, видно, еще не пришла пора.