Неточные совпадения
— А если
думали,
так о чем же вам и беспокоиться? — возразил Петр Михайлыч. — Позвольте
мне, для первого знакомства, предложить мою колесницу. Лошадь у
меня прекрасная, дрожки тоже, хоть и не модного фасона, но хорошие. У
меня здесь многие помещики, приезжая в город, берут.
— И
я, папаша, видела, что хорошо! — возразила Настенька. — Но чтоб
так, вдруг, всем понравилось…
Я думаю, ни один литератор не начинал с
таким успехом.
— Ничего, сударь, ничего; и не стыдитесь этого: это слезы приятные; а
я вот что теперь
думаю: заплатят они вам или для первого раза и
так сойдет?
—
Я думаю, совершенно, — отвечал Калинович. — Отец мой поражен был точно
такою же болезнью и потом пятнадцать лет жил и был совершенно здоров.
«Maman тоже поручила
мне просить вас об этом, и нам очень грустно, что вы
так давно нас совсем забыли», — прибавила она, по совету князя, в постскриптум. Получив
такое деликатное письмо, Петр Михайлыч удивился и, главное, обрадовался за Калиновича. «О-о, как наш Яков Васильич пошел в гору!» —
подумал он и, боясь только одного, что Настенька не поедет к генеральше, робко вошел в гостиную и не совсем твердым голосом объявил дочери о приглашении. Настенька в первые минуты вспыхнула.
Все это Калинович наблюдал с любопытством и удовольствием, как обыкновенно наблюдают и восхищаются сельскою природою солидные городские молодые люди, и в то же время с каким-то замираньем в сердце воображал, что чрез несколько часов он увидит благоухающую княжну, и
так как ничто столь не располагает человека к мечтательности, как езда, то в голове его начинали мало-помалу образовываться довольно смелые предположения: «Что если б княжна полюбила
меня, —
думал он, — и сделалась бы женой моей…
я стал бы владетелем и этого фаэтона, и этой четверки… богат… муж красавицы… известный литератор…
«Ну, не ожидал
я, чтоб
так легко это устроилось», —
подумал он и, желая представить свой отъезд как очень обыкновенный случай, принялся было быть веселым, но не мог: сидевшие перед ним жертвы его эгоизма мучили и обличали его.
Холодный пот выступил на лбу Калиновича. «Нет, это не
так легко кончается, как
мне казалось сначала!» —
подумал он.
— Хорошо, — отвечал односложно Калинович,
думая про себя: «Эта несносная девчонка употребляет, кажется, все средства, чтоб сделать мой отъезд в Петербург как можно труднее, и неужели она не понимает, что
мне нельзя на ней жениться? А если понимает и хочет взять это силой,
так неужели не знает, что это совершенно невозможно при моем характере?»
«Может быть, и
я поеду когда-нибудь с
таким же крестом», —
подумал Калинович, и потом, когда въехали в Москву, то показалось ему, что попадающиеся народ и извозчики с седоками, все они смотрят на него с некоторым уважением, как на русского литератора.
«Что ж это
такое? —
думал он. — Неужели
я так обабился, что только около этой девчонки могу быть спокоен и весел? Нет! Это что-то больше, чем любовь и раскаянье: это скорей какой-то страх за самого себя, страх от этих сплошной почти массой идущих домов, широких улиц, чугунных решеток и холодом веющей Невы!»
«Неужели
я так оглупел и опошлел в провинции, что говорить даже не умею с порядочными людьми?» —
думал он, болезненно сознавая к Белавину невольное уважение, смешанное с завистью, а к самому себе — презрение.
«Черт знает, что
я такое делаю!» —
подумал он и вошел за хозяйкой.
— Что рассказывать? — продолжал он. — История обыкновенная: урок кончился, надобно было
подумать, что есть, и
я пошел, наконец, объявил, что желал бы служить.
Меня, конечно, с полгода проводили, а потом сказали, что если
я желаю,
так мне с удовольствием дадут место училищного смотрителя в Эн-ске;
я и взял.
— Неужели ты
думаешь, что если б
я не ставил его бог знает как высоко, моего умницу,
так я бы стал говорить?
Все уж потихоньку сделала и уехала,
так что иногда
я думаю и решительно не понимаю себя.
«Господи,
думаю, что ж
мне делать?» А на сердце между тем
так накипело, что не жить — не быть, а ехать к тебе.
— Вместо пирожного дай нам фруктов.
Я думаю, это будет хорошо, — сказал князь, и когда
таким образом обед кончился, он, прихлебывая из крошечной рюмочки мараскин, закурил сигару и развалился на диване.
— Какие же деньги! Гроши,
я думаю, какие-нибудь, помилуйте! Заниматься еще всем этим
так, ну, для забавы, как занимались в мое время литераторы, чтоб убить время; но чтоб сделать из этого ремесло, фай — это неблаговидно даже!
—
Меня, собственно, Михайло Сергеич, не то убивает, — возразила она, —
я знаю, что отец уж пожил…
Я буду за него молиться, буду поминать его; но, главное,
мне хотелось хоть бы еще раз видеться с ним в этой жизни… точно предчувствие какое было:
так я рвалась последнее время ехать к нему; но Якову Васильичу нельзя было…
так ничего и не случилось, что
думала и чего желала.
— Он,
я тебе откровенно скажу, нравится
мне больше, чем кто-нибудь, хоть в то же время
мне кажется, что мое сердце
так уж наболело в прежних страданиях, что потеряло всякую способность чувствовать. Кроме того, — прибавила Полина
подумав, — он человек умный; его можно будет заставить служить.
— Боже ты мой, царь милостивый! Верх ребячества невообразимого! — воскликнул он. — Ну, не видайтесь, пожалуй! Действительно, что тут накупаться на эти бабьи аханья и стоны; оставайтесь у
меня, ночуйте, а завтра напишите записку:
так и
так, мой друг,
я жив и здоров, но уезжаю по очень экстренному делу, которое устроит наше благополучие. А потом, когда женитесь, пошлите деньги — и делу конец: ларчик, кажется, просто открывался!
Я, признаюсь, Яков Васильич, гораздо больше
думал о вашем уме и характере…
Когда, задумавшись и заложив руки назад, он ходил по своей огромной зале, то во всей его солидной посадке тела, в покрое даже самого фрака,
так и чувствовался будущий действительный статский советник, хоть в то же время добросовестность автора заставляет
меня сказать, что все это спокойствие была чисто одна личина: в душе Калинович страдал и беспрестанно
думал о Настеньке!
«Какое право, —
думал он, — имеют эти господа с своей утопической нравственной высоты третировать
таким образом людей, которые пробиваются и работают в жизни?» Он с рождения,
я думаю, упал в батист и кружева.
С полчаса,
я думаю, сидели обе дамы молча. У каждой из них
так много наболело на душе, что говорить даже было тошно, и они только перекидывались фразами.
— Ну-с? — отвечала Настенька. — Ты говоришь и… но ошибаешься; связи у
меня с ним не было… Что вы изволите
так насмешливо улыбаться? Вы
думаете, что
я скрытничаю?