Неточные совпадения
— Да, да, вот так, хорошо, — ободрял
его Петр Михайлыч и
обратился к Румянцеву: — Ну, а ты, голубчик, Иван Петрович, что?
— Что ж?.. Действительно хорошенькая! — подхватил Петр Михайлыч. — У кого же еще изволили быть? — прибавил
он,
обращаясь к Калиновичу.
— Это, сударыня, авторская тайна, — заметил Петр Михайлыч, — которую мы не смеем вскрывать, покуда не захочет того сам сочинитель; а бог даст, может быть, настанет и та пора, когда Яков Васильич придет и сам прочтет нам: тогда мы узнаем, потолкуем и посудим… Однако, — продолжал
он, позевнув и
обращаясь к брату, — как вы, капитан, думаете: отправиться на свои зимние квартиры или нет?
— Сколько я себя ни помню, — продолжал
он,
обращаясь больше
к Настеньке, — я живу на чужих хлебах, у благодетеля (на последнем слове Калинович сделал ударение), у благодетеля, — повторил
он с гримасою, — который разорил моего отца, и когда тот умер с горя, так
он, по великодушию своему, призрел меня, сироту, а в сущности приставил пестуном
к своим двум сыновьям, болванам, каких когда-либо свет создавал.
— И между тем, — продолжал Калинович, опять
обращаясь более
к Настеньке, — я жил посреди роскоши, в товариществе с этими глупыми мальчишками, которых окружала любовь, для удовольствия которых изобретали всевозможные средства… которым на сто рублей в один раз покупали игрушек, и я обязан был смотреть, как
они играют этими игрушками, не смея дотронуться ни до одной из
них.
— Полноте, что за вздор! Неужели вас эти редакторы так опечалили? Врут
они: мы заставим
их напечатать! — говорил старик. — Настенька! —
обратился он к дочери. — Уговори хоть ты как-нибудь Якова Васильича; что это такое?
— Будет-с! — произнес решительно Петр Михайлыч. — Человек этот благорасположен ко мне и пользуется между литераторами большим авторитетом. Я говорю о Федоре Федорыче, — прибавил
он,
обращаясь к дочери.
— Петр Михайлыч! —
обратился он с той же просьбой
к Годневу. — Не погубите навеки молодого человека. Царь небесный заплатит вам за вашу доброту.
— Позвольте и мне предложить мой тост, — сказал Калинович, вставая и наливая снова всем шампанского. — Здоровье одного из лучших знатоков русской литературы и первого моего литературного покровителя, — продолжал
он, протягивая бокал
к Петру Михайлычу, и
они чокнулись. — Здоровье моего маленького друга! —
обратился Калинович
к Настеньке и поцеловал у ней руку.
— Капитан! —
обратился Петр Михайлыч
к брату. — Протяните вашу воинственную руку нашему литератору: Аполлон и Марс должны жить в дружелюбии. Яков Васильич, чокнитесь с
ним.
Кто бы
к нему ни
обращался с какой просьбой: просила ли, обливаясь горькими слезами, вдова помещица похлопотать, когда
он ехал в Петербург, о помещении детей в какое-нибудь заведение, прибегал ли
к покровительству
его попавшийся во взятках полупьяный чиновник — отказа никому и никогда не было; имели ли окончательный успех или нет эти просьбы — то другое дело.
— Я сейчас заезжал
к нему, и завтра, вероятно,
он будет у меня, — произнес князь,
обращаясь к Полине.
— Нет, ты понимаешь, только в тебе это твоя гордость говорит! — вскрикнул
он, стукнув по столу. — По-твоему, от всех людей надобно отворачиваться, кто нас приветствует; только вот мы хороши! Не слушайте ее, Яков Васильич!.. Пустая девчонка!.. —
обратился он к Калиновичу.
— Да, — отвечал тот и
обратился к старухе: — Калинович ко мне, ma tante, приехал, один автор: можно ли
его сюда принять?
— В руке слабость и одеревенелость в пальцах чувствую, —
обратилась к Калиновичу старуха, показывая
ему свою обрюзглую, дрожавшую руку и сжимая пальцы.
— Да, я недурно копирую, — отвечал
он и снова
обратился к Калиновичу: — В заключение всего-с: этот господин влюбляется в очень миленькую даму, жену весьма почтенного человека, которая была, пожалуй, несколько кокетка, может быть, несколько и завлекала
его, даже не мудрено, что
он ей и нравился, потому что действительно был чрезвычайно красивый мужчина — высокий, статный, с этими густыми черными волосами, с орлиным, римским носом; на щеках, как два розовых листа, врезан румянец; но все-таки между
ним и какой-нибудь госпожою в ранге действительной статской советницы оставался salto mortale…
— Вы, господа литераторы, — продолжал
он, прямо
обращаясь к Калиновичу, — живя в хорошем обществе, встретите характеры и сюжеты интересные и знакомые для образованного мира, а общество, наоборот, начнет любить, свое, русское, родное.
— Нет еще, нет; но
он будет, непременно будет! — повторил князь несколько раз, уж прямо
обратившись к Настеньке.
Она вдруг
обратилась к князю и начала рассуждать с
ним о повести Калиновича, ни дать ни взять, языком тогдашних критиков, упомянула об объективности, сказала что-то в пользу психологического анализа.
— Кузина большая музыкантша, — прибавил
он,
обращаясь к Калиновичу.
M-r ле Гран сказал комплимент, уже прямо относившийся
к Полине, вроде того, что она прелестна в этом наряде; та отвечала
ему только легкой улыбкой и
обратилась к Калиновичу...
Расшаркавшись перед князем,
он прямо подошел
к княжне, стал около нее и начал
обращаться к ней с вопросами.
Та отвечала на это каким-то звуком и сама вся покраснела. Поговорив с девицами,
он обратился к самой княгине...
Кадников, не могший пристать
к этому солидному разговору, вдруг встал, пошел, затопал каблуками и
обратился еще
к Калиновичу с просьбой: нет ли у
него папироски.
Кадников опять начал спорить с инвалидным начальником; становой стал шептаться с исправником, и, наконец, даже почтмейстер, упорно до того молчавший, прислушавшись
к разговору Четверикова с князем о Сибири, вдруг
обратился к сидевшему рядом с
ним Калиновичу и проговорил...
Раздав все подарки, княжна вбежала по лестнице на террасу, подошла и отцу и поцеловала
его, вероятно, за то, что
он дал ей случай сделать столько добра. Вслед за тем были выставлены на столы три ведра вина, несколько ушатов пива и принесено огромное количество пирогов. Подносить вино вышел камердинер князя, во фраке и белом жилете. Облокотившись одною рукою на стол,
он обратился к ближайшей толпе...
Княжна ничего
ему не ответила и
обратилась к Полине...
Сначала
они вышли в ржаное поле, миновав которое, прошли луга, прошли потом и перелесок, так что от усадьбы очутились верстах в трех. Сверх обыкновения князь был молчалив и только по временам показывал на какой-нибудь открывавшийся вид и хвалил
его. Калинович соглашался с
ним, думая, впрочем, совершенно о другом и почти не видя никакого вида. Перейдя через один овражек, князь вдруг остановился, подумал немного и
обратился к Калиновичу...
— Надобно съездить; сидя здесь, ничего не сделаешь!.. Непременно надобно!.. — повторил старик, почти совершенно успокоенный последним ответом Калиновича. — И вы, пожалуйста, Настасья Петровна, не отговаривайте: три месяца не век! — прибавил
он,
обращаясь к дочери.
— А, чертова перечница, опять в извоз пустилась! — заметил один из
них. — Хорошо ли она вам, господа, угождала? А то ведь мы сейчас с нее спросим, — прибавил
он,
обращаясь к седокам.
Одна из пристяжных пришла сама. Дворовый ямщик, как бы сжалившись над ней, положил ее постромки на вальки и, ударив ее по спине, чтоб она
их вытянула, проговорил: «Ладно! Идет!» У дальней избы баба, принесшая хомут, подняла с каким-то мужиком страшную брань за вожжи. Другую пристяжную привел, наконец, сам извозчик, седенький, сгорбленный старичишка, и принялся ее припутывать. Между тем старый извозчик, в ожидании на водку, стоял уже без шапки и
обратился сначала
к купцу.
— И мелких не стало, — повторил извозчик, почесывая в голове, — купечество тоже, шаромыжники! — прибавил
он почти вслух, обходя тарантас и
обращаясь к Калиновичу.
— Два обеда! — сказал
он лакею. — Voulez-vous du vin? [Хотите вина? (франц.).] —
обратился он к своей даме.
Редактор между тем выпустил длинную струю дыма от куримой
им сигары и, с гораздо более почтительным выражением,
обратился к господину, названному Белавиным.
— Очень хороший, говорят, — подтвердил
он, — я, конечно, тогда
его не знал; но если б
обратился прямо
к нему с моим произведением, так, может быть, другая постигла бы
его участь.
— А! Даша, как это тебе нравится? —
обратился он к жене.
— Очень вам благодарен! — отвечал
он и
обратился к Зыкову.
— Двадцать пять лет, — начал
он с досадою и
обращаясь к Калиновичу, — этот господин держит репертуар и хоть бы одно задушевное слово сказал!
Занавес поднялся.
К концу акта
он снова
обратился к Калиновичу...
Калинович сошел в кресла. Там
к нему сейчас же
обратился с вопросами студент.
— Коли маленький человек, — начал
он с ядовитой улыбкой и
обращаясь некоторым образом
к Калиновичу, — так и погибать надобно, а что старшие делают, того и слушать не хотят — да!
« — Не кажется, но точно так я мыслю. Ни черные одежды и ни вздохи, ни слезы и ни грусть, ни скорбь, ничто не выразит души смятенных чувств, какими горестно терзаюсь я. Простите!» — проговорил молодой человек, пожав плечами и
обращаясь к немцу. — Хорошо? — прибавил
он своим уже голосом.
— Ну, однако, скажите, — продолжал
он,
обращаясь к Настеньке, как бы старый знакомый, — вы, вероятно, в первый раз еще в Петербурге? Скажите, какое произвел
он на вас впечатление? Я всегда интересуюсь знать, как все это отражается на свежем человеке.
—
Он вот очень хорошо знает, — продолжала она, указав на Калиновича и
обращаясь более
к Белавину, — знает, какой у меня ужасный отрицательный взгляд был на божий мир; но когда именно пришло для меня время такого несчастия, такого падения в общественном мнении, что каждый, кажется, мог бросить в меня безнаказанно камень, однако никто, даже из людей, которых я, может быть, сама оскорбляла, — никто не дал мне даже почувствовать этого каким-нибудь двусмысленным взглядом, — тогда я поняла, что в каждом человеке есть искра божья, искра любви, и перестала не любить и презирать людей.
— Превосходно, превосходно! — восклицал
он и,
обратившись к Белавину, стал того допрашивать: — Ну, а я что? Скажите, пожалуйста, как я?
— Да, действительно, я именно этого и хочу достигнуть, — согласился студент. — Но вы превосходны! —
обратился он к Настеньке. — И, конечно… я не смею, но это было бы благодеяние — если б позволили просить вас сыграть у нас Юлию. Театр у нашей хорошей знакомой, madame Volmar… я завтра же съезжу
к ней и скажу: она будет в восторге.
— Нет-с, она не будет играть! — решил Калинович и, чтобы прекратить эту сцену,
обратился к Белавину и начал с
ним совершенно другой разговор.
— Нет, я один. Mademoiselle Полина сюда переехала. Мать ее умерла. Она думает здесь постоянно поселиться, и я уж кстати приехал проводить ее, — отвечал рассеянно князь и приостановился немного в раздумье. — Не свободны ли вы сегодня? — вдруг начал
он,
обращаясь к Калиновичу. — Не хотите ли со мною отобедать в кабачке, а после съездим
к mademoiselle Полине. Она живет на даче за Петергофом — прелестнейшее местоположение, какое когда-либо создавалось в божьем мире.
— Нет, нет этого букета!.. — говорил князь, доедая суп. — А котлеты уж, мой милый, никуда негодны, — прибавил
он,
обращаясь к лакею, — и сухи и дымом воняют. Нет, это варварство, так распоряжаться нашими желудками! Не правда ли? — отнесся
он к Калиновичу.
— Ax, да, да! — подтвердила Полина. — Ну, что вы? Скажите мне, как вы? —
обратилась она
к Калиновичу, видимо, желая вызвать
его из молчания.