Неточные совпадения
Переехав в
город, она наняла лучшую квартиру, мебель была привезена обитая бархатом, трипом [Трип — шерстяной мебельный плюш.]; во
всех комнатах развешены были картины в золотых рамах
и расставлено пропасть бронзовых вещей.
— Вот тебе
и раз! Экая ты, Настенька, смелая на приговоры! Я не вижу тут ничего глупого. Он будет жить в
городе и хочет познакомиться со
всеми.
Кругом
всего дома был сделан из дикого камня тротуар, который в продолжение
всей зимы расчищался от снега
и засыпался песком в тех видах, что за неимением в
городе приличного места для зимних прогулок генеральша с дочерью гуляла на нем между двумя
и четырьмя часами.
Все эти рассказы еще более возвышали в глазах Палагеи Евграфовны нового смотрителя, который, в свою очередь, после его не совсем удачных визитов по чиновникам, решился, кажется, лучше присмотреться к самому
городу и познакомиться с его окрестностями.
Вышед на улицу, Флегонт Михайлыч приостановился, подумал немного
и потом не пошел по обыкновению домой, а поворотил в совершенно другую сторону. Ночь была осенняя, темная, хоть глаз, как говорится, выколи; порывистый ветер опахивал холодными волнами
и воймя завывал где-то в соседней трубе. В целом
городе хотя бы в одном доме промелькнул огонек:
все уже мирно спали,
и только в гостином дворе протявкивали изредка собаки.
Уездные барыни, из которых некоторые весьма секретно
и благоразумно вели куры с своими лакеями, а другие с дьячками
и семинаристами, — барыни эти, будто бы нравственно оскорбленные, защекотали как сороки,
и между
всеми ними, конечно, выдавалась исправница, которая с каким-то остервенением начала ездить по
всему городу и рассказывать, что Медиокритский имел право это сделать, потому что пользовался большим вниманием этой госпожи Годневой,
и что потом она сама своими глазами видела, как эта безнравственная девчонка сидела, обнявшись с молодым смотрителем, у окна.
Всех занимал некто, приехавший в
город, помещик Прохоров, мужчина лет шестидесяти
и громаднейшего роста.
— А если это отца успокоит? Он скрывает, но его ужасно мучат наши отношения. Когда ты уезжал к князю, он по целым часам сидел, задумавшись
и ни слова не говоря… когда это с ним бывало?.. Наконец, пощади
и меня, Жак!.. Теперь
весь город называет меня развратной девчонкой, а тогда я буду по крайней мере невестой твоей. Худа ли, хороша ли, но замуж за тебя выхожу.
Спеша поскорее уйти от подобной сцены, Калинович попал на Сенную,
и здесь подмокшая
и сгнившая в возах живность так его ошибла по носу, что он почти опрометью перебежал на другую сторону, где хоть
и не совсем приятно благоухало перележавшею зеленью, но все-таки это не был запах разлагающегося мяса. Из
всех этих подробностей Калинович понял, что он находится в самой демократической части
города.
Время между тем подходило к сумеркам, так что когда он подошел к Невскому, то был уже полнейший мрак: тут
и там зажигались фонари, ехали, почти непрестанной вереницей, смутно видневшиеся экипажи,
и мелькали перед освещенными окнами магазинов люди,
и вдруг посреди
всего, бог весть откуда, раздались звуки шарманки. Калинович невольно приостановился, ему показалось, что это плачет
и стонет душа человеческая, заключенная среди мрака
и снегов этого могильного
города.
— Allons! — проговорил князь, соскакивая,
и тотчас ввел Калиновича в садовую аллею, где с первого шага встретили их
все декорационные украшения петербургских дач: вдали виднелся один из тех готической архитектуры домиков, которые так красивы
и которые можно еще видеть в маленьких немецких
городах.
— Еще бы! — подхватила баронесса. — Ах! A propos [кстати (франц.).] о моем браслете, чтоб не забыть, — продолжала она, обращаясь к Полине. — Вчера или третьего дня была я в
городе и заезжала к monsieur, Лобри. Он говорит, что берется
все твои брильянты рассортировать
и переделать;
и, пожалуйста, никому не отдавай: этот человек гений в своем деле.
В его помыслах, желаниях окончательно стушевался всякий проблеск поэзии, которая прежде все-таки выражалась у него в стремлении к науке, в мечтах о литераторстве, в симпатии к добродушному Петру Михайлычу
и, наконец, в любви к милой, энергичной Настеньке; но теперь
все это прошло,
и впереди стоял один только каменный, бессердечный
город с единственной своей житейской аксиомой, что деньги для человека —
все!
Сам же молодой человек, заметно неболтливый, как
все петербуржцы, ни слова не намекал на это
и занимался исключительно наймом квартиры вице-губернатору, для которой выбрал в лучшей части
города, на набережной, огромный каменный дом
и стал его отделывать.
Подобной болтовней она довела себя до того, что, по секретному приказанию начальника губернии, была выслана полицеймейстером из
города, тем более что губернатор, видимо, еще не хотел оглашать своих неудовольствий с вице-губернатором
и все еще говорил, что он именно такого помощника себе желал, чтоб тот помотал ему открывать злоупотребления, которые от него, как от человека, были скрыты.
Переехав в
город, он заложил
все свое серебро
и вообще по наружности был какой-то растерянный, так что куда девался его прекрасный дар слова
и тонкая находчивость в обращении.
Из одного этого можно заключить, что начал выделывать подобный господин в губернском
городе: не говоря уже о том, что как только дядя давал великолепнейший на
всю губернию бал, он делал свой, для горничных — в один раз
все для брюнеток, а другой для блондинок, которые, конечно,
и сбегались к нему потихоньку со
всего города и которых он так угощал, что многие дамы, возвратившись с бала, находили своих девушек мертвецки пьяными.
Все эти штуки могли еще быть названы хоть сколько-нибудь извинительными шалостями; но было больше того: обязанный, например, приказанием матери обедать у дяди каждый день, Козленев ездил потом по
всему городу и рассказывал, что тетка его, губернаторша, каждое после-обеда затевает с ним шутки вроде жены Пентефрия […жены Пентефрия.
Но в то время как служебная деятельность была разлита таким образом по
всем судебным
и административным артериям, в обществе распространилась довольно странная молва: Сашка Козленев, как известный театрал, знавший
все закулисные тайны, первый начал ездить по
городу и болтать, что новый губернатор — этот идеал чиновничьего поведения — тотчас после отъезда жены приблизил к себе актрису Минаеву
и проводит с ней
все вечера.
У губернского предводителя за его завтраком в двенадцатом часу перебывал почти
весь город,
и на большей части лиц было написано удовольствие.
Неточные совпадения
Мазурка раздалась. Бывало, // Когда гремел мазурки гром, // В огромной зале
всё дрожало, // Паркет трещал под каблуком, // Тряслися, дребезжали рамы; // Теперь не то:
и мы, как дамы, // Скользим по лаковым доскам. // Но в
городах, по деревням // Еще мазурка сохранила // Первоначальные красы: // Припрыжки, каблуки, усы //
Всё те же; их не изменила // Лихая мода, наш тиран, // Недуг новейших россиян.
Но куклы даже в эти годы // Татьяна в руки не брала; // Про вести
города, про моды // Беседы с нею не вела. //
И были детские проказы // Ей чужды: страшные рассказы // Зимою в темноте ночей // Пленяли больше сердце ей. // Когда же няня собирала // Для Ольги на широкий луг //
Всех маленьких ее подруг, // Она в горелки не играла, // Ей скучен был
и звонкий смех, //
И шум их ветреных утех.
Шутить он не любил
и двумя
городами разом хотел заткнуть глотку
всем другим портным, так, чтобы впредь никто не появился с такими
городами, а пусть себе пишет из какого-нибудь «Карлсеру» или «Копенгара».
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе,
и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную, что сам Селифан слушал, слушал
и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к
городу.
Такое мнение, весьма лестное для гостя, составилось о нем в
городе,
и оно держалось до тех пор, покамест одно странное свойство гостя
и предприятие, или, как говорят в провинциях, пассаж, о котором читатель скоро узнает, не привело в совершенное недоумение почти
всего города.