Неточные совпадения
Приехав неизвестно как и зачем
в уездный городишко, сначала чуть было не умерла с голоду, потом
попала в больницу, куда придя Петр Михайлыч и увидев больную незнакомую даму, по обыкновению разговорился с ней; и так как
в этот год овдовел, то взял ее к себе ходить за маленькой Настенькой.
— Я, ей-богу, ничего не делал; спросите всех. Они на меня, известно,
нападают. Мне сегодня нельзя: день базарный; у тятеньки
в лавке некому сидеть.
Во все время, покуда кутит муж, Экзархатова убегала к соседям; но когда он приходил
в себя, принималась его, как ржа железо, есть, и достаточно было ему сказать одно слово — она пустит
в него чем ни
попало, растреплет на себе волосы, платье и побежит к Петру Михайлычу жаловаться, прямо ворвется
в смотрительскую и кричит...
В маленьком городишке все
пало ниц перед ее величием, тем более что генеральша оказалась
в обращении очень горда, и хотя познакомилась со всеми городскими чиновниками, но ни с кем почти не сошлась и открыто говорила, что она только и отдыхает душой, когда видится с князем Иваном и его милым семейством (князь Иван был подгородный богатый помещик и дальний ее родственник).
— Что это, батюшки, что это все шляются!.. — И, как
пава, поплыла
в дальние комнаты.
Настенька, по невольному любопытству, взглянула
в окно; капитан тоже привстал и посмотрел. Терка, желая на остатках потешить своего начальника, нахлестал лошадь, которая, не привыкнув бегать рысью, заскакала уродливым галопом; дрожки забренчали, засвистели, и все это так расходилось, что возница едва справил и
попал в ворота. Калинович, все еще под влиянием неприятного впечатления, которое вынес из дома генеральши, принявшей его, как видели, свысока, вошел нахмуренный.
— Так, так! — подтверждал Петр Михайлыч, видимо, не понявший, что именно говорил Калинович. — И вообще, — продолжал он с глубокомысленным выражением
в лице, — не знаю, как вы, Яков Васильич, понимаете, а я сужу так, что нынче вообще
упадает литература.
— Ага! Ай да Настенька! Молодец у меня: сейчас
попала в цель! — говорил он. — Ну что ж! Дай бог! Дай бог! Человек вы умный, молодой, образованный… отчего вам не быть писателем?
— Нет, он мужчина, а мужчины все честолюбивы; но Ральф — фи! — это тряпка! Индиана не могла быть с ним счастлива: она
попала из огня
в воду.
В домах купчихи и мещанки, которые побогаче, выпив по порядочному стаканчику домашней настойки и весьма плотно пообедав,
спят за ситцевыми занавесками на своих высочайших приданых перинах.
Мужья их, когда не
в отлучке, делают то же и
спят или
в холодниках, или
в сарае.
Такова была почти вся с улицы видимая жизнь маленького городка, куда
попал герой мой; но что касается простосердечия, добродушия и дружелюбия, о которых объяснял Петр Михайлыч, то все это, может быть, когда-нибудь бывало
в старину, а нынче всем и каждому, я думаю, было известно, что окружный начальник каждогодно делает на исправника донос на стеснительные наезды того на казенные имения.
Вышед на улицу, Флегонт Михайлыч приостановился, подумал немного и потом не пошел по обыкновению домой, а поворотил
в совершенно другую сторону. Ночь была осенняя, темная, хоть глаз, как говорится, выколи; порывистый ветер опахивал холодными волнами и воймя завывал где-то
в соседней трубе.
В целом городе хотя бы
в одном доме промелькнул огонек: все уже мирно
спали, и только
в гостином дворе протявкивали изредка собаки.
Тень вместо ответа старалась вырваться, но тщетно. Она как будто бы
попала в железные клещи: после мясника мещанина Ивана Павлова, носившего мучные кули
в пятнадцать пудов, потом Лебедева, поднимавшего десять пудов, капитан был первый по силе
в городе и разгибал подкову, как мягкий крендель.
— Ах, боже мой! Боже мой! Что это за сони: ничего не слышат! — бормотала старуха, слезая с постели, и, надев валенки, засветила у лампады свечку и отправилась
в соседнюю комнату, где
спали ее две прислужницы; но — увы! — постели их были пусты, и где они были — неизвестно, вероятно,
в таком месте, где госпожа им строго запрещала бывать.
Настенька, наконец, открыла глаза, но, увидев около себя Калиновича, быстро отодвинулась и сначала захохотала, а потом зарыдала. Петр Михайлыч
упал в кресло и схватил себя за голову.
К объяснению всего этого ходило, конечно, по губернии несколько темных и неопределенных слухов, вроде того, например, как чересчур уж хозяйственные
в свою пользу распоряжения по одному огромному имению, находившемуся у князя под опекой; участие
в постройке дома на дворянские суммы, который потом развалился; участие будто бы
в Петербурге
в одной торговой компании,
в которой князь был распорядителем и
в которой потом все участники потеряли безвозвратно свои капиталы; отношения князя к одному очень важному и значительному лицу, его прежнему благодетелю, который любил его, как родного сына, а потом вдруг удалил от себя и даже запретил называть при себе его имя, и, наконец, очень тесная дружба с домом генеральши, и ту как-то различно понимали: кто обращал особенное внимание на то, что для самой старухи каждое слово князя было законом, и что она, дрожавшая над каждой копейкой, ничего для него не жалела и, как известно по маклерским книгам, лет пять назад дала ему под вексель двадцать тысяч серебром, а другие говорили, что m-lle Полина дружнее с князем, чем мать, и что, когда он приезжал, они, отправив старуху
спать, по нескольку часов сидят вдвоем, затворившись
в кабинете — и так далее…
Калинович на это возразил, что
попасть в большой свет довольно трудно.
Взбешенный всем этим и не зная, наконец, что с собой делать, он ушел было после обеда, когда все разъехались,
в свою комнату и решился по крайней мере лечь
спать; но от князя явился человек с приглашением: не хочет ли он прогуляться?
Я был, наконец, любимец вельможи, имел
в перспективе
попасть в флигель-адъютанты,
в тридцать лет пристегнул бы, наверняк, генеральские эполеты, и потому можете судить, до чего бы я дошел
в настоящем моем возрасте; но женился по страсти на девушке бедной, хоть и прелестной,
в которой, кажется, соединены все достоинства женские, и сразу же должен был оставить Петербург, бросить всякого рода служебную карьеру и на всю жизнь закабалиться
в деревне.
Ушедши после обеда
в свой кабинет по обыкновению отдохнуть, он, слышно было, что не
спал: сначала все ворочался, кашлял и, наконец, постучал
в стену, что было всегда для Палагеи Евграфовны знаком, чтоб она являлась.
«Мила еще, видно, и исполнена таинственных страхов жизнь для этих людей, а я уж
в суеверы не гожусь, чертей и ада не страшусь и с удовольствием теперь
попал бы под нож какому-нибудь дорожному удальцу, чтоб избавиться, наконец, от этих адских мук», — подумал он и на последней мысли окончательно заснул.
Спеша поскорее уйти от подобной сцены, Калинович
попал на Сенную, и здесь подмокшая и сгнившая
в возах живность так его ошибла по носу, что он почти опрометью перебежал на другую сторону, где хоть и не совсем приятно благоухало перележавшею зеленью, но все-таки это не был запах разлагающегося мяса. Из всех этих подробностей Калинович понял, что он находится
в самой демократической части города.
— Даже великолепное звание полководца не дает ему на то права, — возразил Белавин. — Величие
в Отелло могло являться
в известные минуты, вследствие известных нравственных настроений, и он уж никак не принадлежал к тем господам, которые, один раз навсегда создав себе великолепную позу, ходят
в ней: с ней обедают, с ней гуляют, с ней, я думаю, и
спят.
Проговоря это, Белавин взглянул значительно на Калиновича.
В продолжение всего действия, когда, после сильных криков трагика, раздавались аплодисменты, оба они или делали гримасы, или потупляли глаза. С концом акта занавес
упал. Белавин, видимо утомленный скукою, встал и взял себя за голову.
«Этакий бесстрастный болван!» — подумал Калинович и хотел уже выпроводить гостя, сказав, что
спать хочет, но
в это время вошел лакей.
Калиновичу вдруг стало легче жить и дышать, как будто он
попал в другую атмосферу.
—
В театр теперь все сбираемся и не можем никак
попасть — так это досадно! — продолжала Настенька.
Сердито и грубо позвонил Калинович
в дверях своей квартиры. Настенька еще не
спала и сама отворила ему дверь.
Пользуясь дачной свободой, она была
в широкой кисейной блузе, которая воздушными, небрежными складками
падала на дикий, грубый камень.
— Кто
в вашу переделку, князь,
попадет, всякий сломается, — произнес Калинович.
Больной между тем, схватив себя за голову,
упал в изнеможении на постель. «Боже мой! Боже мой!» — произнес он, и вслед за тем ему сделалось так дурно, что ходивший за ним лакей испугался и послал за Полиной и князем. Те прискакали. Калинович стал настоятельно просить, чтоб завтра же была свадьба. Он, кажется, боялся за свою решимость. Полина тоже этому обрадовалась, и таким образом
в маленькой домовой церкви произошло их венчанье.
«Какое право, — думал он, — имеют эти господа с своей утопической нравственной высоты третировать таким образом людей, которые пробиваются и работают
в жизни?» Он с рождения, я думаю,
упал в батист и кружева.
Я им пикнуть не даю; как
попал, так и
в острог; морю там сколько возможно.
Другой протестант был некто m-r Козленев, прехорошенький собой молодой человек, собственный племянник губернатора, сын его родной сестры: будучи очень богатою женщиною, она со слезами умоляла брата взять к себе на службу ее повесу, которого держать
в Петербурге не было никакой возможности, потому что он того и гляди мог
попасть в солдаты или быть сослан на Кавказ.
На другом конце дома
падал на мостовую свет из наугольной и единственной комнаты, где Полина, никуда не выезжавшая
в последнее время, проводила целые дни.
Оне только и скажут на то: «Ах, говорит, дружок мой, Михеич, много, говорит, я
в жизни моей перенесла горя и перестрадала, ничего я теперь не желаю»; и точно: кабы не это, так уж действительно какому ни на есть господину хорошему нашей барышней заняться можно: не острамит, не оконфузит перед публикой! — заключил Михеич с несколько лукавой улыбкой, и, точно капли кипящей смолы,
падали все слова его на сердце Калиновича, так что он не
в состоянии был более скрывать волновавших его чувствований.
Около средних ворот, с ключами
в руках, ходил молодцеватый унтер-офицер Карпенко. Он представлял гораздо более строгого блюстителя порядка, чем его офицер, и нелегко было никому
попасть за его пост, так что даже пробежавшую через платформу собаку он сильно пихнул ногой, проговоря: «Э, черт, бегает тут! Дьявол!» К гауптвахте между тем подъехала карета с опущенными шторами. Соскочивший с задка ливрейный лакей сбегал сначала к смотрителю, потом подошел было к унтер-офицеру и проговорил...
Полина схватилась за стул, чтоб не
упасть. Судороги исказили лицо моего героя; но минута — и они перешли
в улыбку.
— Да-с… а и теперь… — подхватил Медиокритский, — из старших секретарей
в какую должность
попал!
Толстый кучер советника питейного отделения, по правам своего барина, выпив даром
в ближайшем кабаке водки,
спал на пролетке. Худощавая лошадь директора гимназии, скромно питаемая пансионским овсом, вдруг почему-то вздумала молодцевато порыть землю ногою и тем ужасно рассмешила длинновязого дуралея, асессорского кучера.
Он, по его словам, нарочно взял ложу, чтоб иметь возможность
падать в обморок
в раздирательных сценах драмы.
Один из любимых писцов старого губернатора нарочно перебежал с своего места на другое, чтоб
попасть на глаза вице-губернатору, и когда
попал, то поклонился ему
в пояс.
Как светская женщина, говорила она с майором, скромно старалась уклониться от благодарности старика-нищего; встретила, наконец, своих господ, графа и графиню, хлопотала, когда граф
упал в воду; но
в то же время каждый, не выключая, я думаю, вон этого сиволапого мужика, свесившего из райка свою рыжую бороду, — каждый чувствовал, как все это тяжело было ей.
На полных рысях неслась вице-губернаторская карета по главной Никольской улице, на которой полицеймейстер распорядился, чтоб все фонари горели светлейшим образом, но потом — чего никак не ожидал полицеймейстер — вице-губернатор вдруг повернул
в Дворянскую улицу, по которой ему вовсе не следовало ехать и которая поэтому была совершенно не освещена.
В улице этой чуть-чуть не
попали им под дышло дрожки инспектора врачебной управы, тоже ладившие объехать лужу и державшиеся к сторонке.
У него уж тысячи на три меньше очутилось
в кармане, когда Калинович был еще только вице-губернатором, а теперь, пожалуй, и ничего не
попадет.