Неточные совпадения
Бывало, не заснешь, если
в комнату ворвется большая муха и с буйным жужжаньем носится, толкаясь
в потолок и
в окна, или заскребет мышонок
в углу; бежишь от окна, если от него дует, бранишь дорогу, когда
в ней есть ухабы, откажешься ехать на вечер
в конец города под предлогом «далеко ехать», боишься пропустить урочный час лечь
спать; жалуешься, если от супа пахнет дымом, или жаркое перегорело, или вода не блестит, как хрусталь…
Лишь с большим трудом и издержками можно
попасть в кольца удава или
в когти тигра и льва.
Нет науки о путешествиях: авторитеты, начиная от Аристотеля до Ломоносова включительно, молчат; путешествия не
попали под ферулу риторики, и писатель свободен пробираться
в недра гор, или опускаться
в глубину океанов, с ученою пытливостью, или, пожалуй, на крыльях вдохновения скользить по ним быстро и ловить мимоходом на бумагу их образы; описывать страны и народы исторически, статистически или только посмотреть, каковы трактиры, — словом, никому не отведено столько простора и никому от этого так не тесно писать, как путешественнику.
Я писал вам, как мы, гонимые бурным ветром, дрожа от северного холода, пробежали мимо берегов Европы, как
в первый раз
пал на нас у подошвы гор Мадеры ласковый луч солнца и, после угрюмого, серо-свинцового неба и такого же моря, заплескали голубые волны, засияли синие небеса, как мы жадно бросились к берегу погреться горячим дыханием земли, как упивались за версту повеявшим с берега благоуханием цветов.
«Вы, верно, не обедали, — сказал Болтин, — а мы уже кончили свой обед: не угодно ли закусить?» Он привел меня
в кают-компанию, просторную комнату внизу, на кубрике, без окон, но с люком наверху, чрез который
падает обильный свет.
Не ездите, Христа ради!» Вслушавшись
в наш разговор, Фаддеев заметил, что качка ничего, а что есть на море такие места, где «крутит», и когда корабль
в эдакую «кручу»
попадает, так сейчас вверх килем повернется.
Оно, пожалуй, красиво смотреть со стороны, когда на бесконечной глади вод плывет корабль, окрыленный белыми парусами, как подобие лебедя, а когда
попадешь в эту паутину снастей, от которых проходу нет, то увидишь
в этом не доказательство силы, а скорее безнадежность на совершенную победу.
От этого всегда поднимается гвалт на судне, когда завидят идущие навстречу огни, кричат, бьют
в барабан, жгут бенгальские огни, и если судно не меняет своего направления,
палят из пушек.
Это особенно приятно, когда многие
спят по каютам и не знают,
в чем дело, а тут вдруг раздается треск, от которого дрогнет корабль.
Наконец объяснилось, что Мотыгин вздумал «поиграть» с портсмутской леди, продающей рыбу. Это все равно что поиграть с волчицей
в лесу: она отвечала градом кулачных ударов, из которых один
попал в глаз. Но и матрос
в своем роде тоже не овца: оттого эта волчья ласка была для Мотыгина не больше, как сарказм какой-нибудь барыни на неуместную любезность франта. Но Фаддеев утешается этим еще до сих пор, хотя синее пятно на глазу Мотыгина уже пожелтело.
Мимоходом съел высиженного паром цыпленка, внес фунт стерлингов
в пользу бедных. После того, покойный сознанием, что он прожил день по всем удобствам, что видел много замечательного, что у него есть дюк и паровые цыплята, что он выгодно продал на бирже партию бумажных одеял, а
в парламенте свой голос, он садится обедать и, встав из-за стола не совсем твердо, вешает к шкафу и бюро неотпираемые замки, снимает с себя машинкой сапоги, заводит будильник и ложится
спать. Вся машина засыпает.
Барин помнит даже, что
в третьем году Василий Васильевич продал хлеб по три рубля,
в прошлом дешевле, а Иван Иваныч по три с четвертью. То
в поле чужих мужиков встретит да спросит, то напишет кто-нибудь из города, а не то так, видно, во сне приснится покупщик, и цена тоже. Недаром долго
спит. И щелкают они на счетах с приказчиком иногда все утро или целый вечер, так что тоску наведут на жену и детей, а приказчик выйдет весь
в поту из кабинета, как будто верст за тридцать на богомолье пешком ходил.
Краюха
падает в мешок, окошко захлопывается. Нищий, крестясь, идет к следующей избе: тот же стук, те же слова и такая же краюха
падает в суму. И сколько бы ни прошло старцев, богомольцев, убогих, калек, перед каждым отодвигается крошечное окно, каждый услышит: «Прими, Христа ради», загорелая рука не устает высовываться, краюха хлеба неизбежно
падает в каждую подставленную суму.
В каютах, то там, то здесь, что-нибудь со стуком
упадет со стола или сорвется со стены, выскочит из шкапа и со звоном разобьется — стакан, чашка, а иногда и сам шкап зашевелится.
Едва станешь засыпать — во сне ведь другая жизнь и, стало быть, другие обстоятельства, — приснитесь вы, ваша гостиная или дача какая-нибудь; кругом знакомые лица; говоришь, слушаешь музыку: вдруг хаос — ваши лица искажаются
в какие-то призраки; полуоткрываешь сонные глаза и видишь, не то во сне, не то наяву, половину вашего фортепиано и половину скамьи; на картине, вместо женщины с обнаженной спиной, очутился часовой; раздался внезапный треск, звон — очнешься — что такое? ничего: заскрипел трап, хлопнула дверь,
упал графин, или кто-нибудь вскакивает с постели и бранится, облитый водою, хлынувшей к нему из полупортика прямо на тюфяк.
Огромные холмы с белым гребнем, с воем толкая друг друга, встают,
падают, опять встают, как будто толпа вдруг выпущенных на волю бешеных зверей дерется
в остервенении, только брызги, как дым, поднимаются да стон носится
в воздухе.
Там я кулаком
попал в зеркало, а другой рукой
в стену.
Не
спишь, потому что не хочется
спать, а забываешься от утомления
в полудремоте, и
в этом состоянии опять носятся над головой уродливые грезы, опять галлюцинации; знакомые лица являются, как мифологические боги и богини.
Уж такое сердитое море здесь!» — прибавил он, глядя с непростительным равнодушием
в окно, как волны вставали и
падали, рассыпаясь пеною и брызгами.
На берегу замечаются только одни дни, а
в море,
в качке,
спишь не когда хочешь, а когда можешь.
«Да неужели есть берег? — думаешь тут, — ужели я был когда-нибудь на земле, ходил твердой ногой,
спал в постели, мылся пресной водой, ел четыре-пять блюд, и все
в разных тарелках, читал, писал на столе, который не пляшет?
Одна скала как будто оторвалась и
упала в море отдельно: под ней свод насквозь.
«Там около этого времени
попадешь в ураган», — сказано далее, сказано тоже, как и выйти из него: «А там иди по такой-то параллели,
попадешь в муссон, который донесет тебя до Китая, до Японии».
По крайней мере со мной, а с вами, конечно, и подавно, всегда так было: когда фальшивые и ненормальные явления и ощущения освобождали душу хоть на время от своего ига, когда глаза, привыкшие к стройности улиц и зданий, на минуту, случайно,
падали на первый болотный луг, на крутой обрыв берега, всматривались
в чащу соснового леса с песчаной почвой, — как полюбишь каждую кочку, песчаный косогор и поросшую мелким кустарником рытвину!
Шлюпка наша уже приставала к кораблю, когда вдруг Савич закричал с палубы гребцам: «Живо, скорей, ступайте туда, вон огромная черепаха плавает поверх воды, должно быть
спит, — схватите!» Мы поворотили, куда указал Савич, но черепаха проснулась и погрузилась
в глубину, и мы воротились ни с чем.
Рассчитывали на дующие около того времени вестовые ветры, но и это ожидание не оправдалось.
В воздухе мертвая тишина, нарушаемая только хлопаньем грота. Ночью с 21 на 22 февраля я от жара ушел
спать в кают-компанию и лег на диване под открытым люком. Меня разбудил неистовый топот, вроде трепака, свист и крики. На лицо
упало несколько брызг. «Шквал! — говорят, — ну, теперь задует!» Ничего не бывало, шквал прошел, и фрегат опять задремал
в штиле.
Солнце уж высоко; жар
палит:
в деревне вы не пойдете
в этот час ни рожь посмотреть, ни на гумно.
Вот, смотрите, громада исполинской крепости рушится медленно, без шума;
упал один бастион, за ним валится другой; там опустилась, подавляя собственный фундамент, высокая башня, и опять все тихо отливается
в форму горы, островов с лесами, с куполами.
Хотя наш плавучий мир довольно велик, средств незаметно проводить время было у нас много, но все плавать да плавать! Сорок дней с лишком не видали мы берега. Самые бывалые и терпеливые из нас с гримасой смотрели на море, думая про себя: скоро ли что-нибудь другое? Друг на друга почти не глядели, перестали заниматься, читать. Всякий знал, что подадут к обеду,
в котором часу тот или другой ляжет
спать, даже нехотя заметишь, у кого сапог разорвался или панталоны выпачкались
в смоле.
«Что ты станешь там делать?» — «А вон на ту гору охота влезть!» Ступив на берег, мы
попали в толпу малайцев, негров и африканцев, как называют себя белые, родившиеся
в Африке.
По состоянию одних этих гостиниц безошибочно можете заключить, что голландцы
падают, а англичане возвышаются
в здешней стороне.
Каждый, выходя из ярко освещенных сеней по лестнице на улицу, точно
падал в яму.
Только я подходил шагов на пять, как они дождем проносились под носом у меня и
падали в ближайший шелковичный или другой куст.
«А этот господин игрок,
в красной куртке, вовсе не занимателен, — заметил, зевая, барон, — лучше гораздо идти лечь
спать».
Гористая и лесистая местность Рыбной реки и нынешней провинции Альбани способствовала грабежу и манила их селиться
в этих местах. Здесь возникли первые неприязненные стычки с дикими, вовлекшие потом белых и черных
в нескончаемую доселе вражду. Всякий, кто читал прежние известия о голландской колонии, конечно помнит, что они были наполнены бесчисленными эпизодами о схватках поселенцев с двумя неприятелями: кафрами и дикими зверями, которые
нападали с одной целью: похищать скот.
Часов
в пять, когда жара
спала, все оживилось: жалюзи открылись; на крыльцах появилось много добрых голландских фигур, мужских и женских.
Солнце всходило высоко; утренний ветерок замолкал; становилось тихо и жарко; кузнечики трещали, стрекозы начали реять по траве и кустам; к нам врывался по временам
в карт овод или шмель, кружился над лошадьми и несся дальше, а не то так затрепещет крыльями над головами нашими большая, как птица, черная или красная бабочка и вдруг
упадет в сторону,
в кусты.
Наши еще разговаривали с Беном, когда мы пришли. Зеленый, по обыкновению, залег
спать с восьми часов и проснулся только поесть винограду за ужином. Мы поужинали и легли. Здесь было немного комнат, и те маленькие.
В каждой было по две постели, каждая для двоих.
Мы как будто
попали в западню, хотя нам ничего не угрожало.
По этим горам брошены другие, меньшие горы; они,
упав, раздробились, рассыпались и покатились
в пропасти, но вдруг будто были остановлены на пути и повисли над бездной.
Налево от моста,
в ущелье, заросшем зеленью, журчал каскад и
падал вниз.
Был полдень, жар так и
палил, особенно тут,
в ущелье, где воздух сперт и камни сильно отражают лучи.
Кучера стали бросать
в нее каменья, но она увертывалась так ловко, что ни один не
попадал.
На мызе Клейнберг говорили, что
в окрестностях водится большая, желтая, толстая змея, которая,
нападая на кого-нибудь, становится будто на хвост и перекидывается назад.
«Нет, не свалимся, — отвечал Вандик, — на камень, может быть,
попадем не раз, и
в рытвину колесо заедет, но
в овраг не свалимся: одна из передних лошадей куплена мною недели две назад
в Устере: она знает дорогу».
Я с Зеленым заняли большой нумер, с двумя постелями, барон и Посьет
спали отдельно
в этом же доме, а мистер Бен, Гошкевич и доктор отправились во флигель, выстроенный внутри двора и обращенный дверями к садику.
Один из них, натуралист, хотел, кажется, избавиться от этого неудобства, громоздился, громоздился на седле, подбирая ноги, и кончил тем, что, к немалому нашему удовольствию,
упал в воду.
Часов
в пять, когда жара
спала, пошли по городу, встретили доктора, зятя Лесюера.
По дороге от Паарля готтентот-мальчишка, ехавший на вновь вымененной
в Паарле лошади, беспрестанно исчезал дорогой
в кустах и гонялся за маленькими черепахами. Он поймал две: одну дал
в наш карт, а другую ученой партии, но мы и свою сбыли туда же, потому что у нас за ней никто не хотел смотреть, а она ползала везде, карабкаясь вон из экипажа, и
падала.
Но дом был весь занят: из Капштата ехали какие-то новобрачные домой, на ферму, и ночевали
в той самой комнате, где мы
спали с Зеленым.