Неточные совпадения
—
Вот тебе, командирша, снеди
и блага земные! — говорил он, подавая экономке кулек, который та, приняв, начинала вынимать из него запас, качая головой
и издавая восклицания вроде: «Э… э… э… хе, хе, хе…»
— Да, да,
вот так, хорошо, — ободрял его Петр Михайлыч
и обратился к Румянцеву: — Ну, а
ты, голубчик, Иван Петрович, что?
— Отчего ж не стоит? Здесь люди все почтенные…
Вот это в
тебе, душенька, очень нехорошо,
и мне весьма не нравится, — говорил Петр Михайлыч, колотя пальцем по столу. — Что это за нелюбовь такая к людям! За что? Что они
тебе сделали?
— Я, сударь, говорит, не ищу;
вот те царица небесная, не ищу; тем, что он человек добрый
и дал только
тебе за извет, а ничего не ищу.
— Без сомнения, — подхватил князь, — но, что дороже всего было в нем, — продолжал он, ударив себя по коленке, — так это его любовь к России: он, кажется, старался изучить всякую в ней мелочь:
и когда я
вот бывал в последние годы его жизни в Петербурге, заезжал к нему, он почти каждый раз говорил мне: «Помилуй, князь,
ты столько лет живешь
и таскаешься по провинциям: расскажи что-нибудь, как у вас,
и что там делается».
—
Вот тебе за это! — проговорил он я потом, не зная от удовольствия, что бы такое еще сделать, прибавил, потирая руки
и каким-то ребячески добродушным голосом...
— «Не хочу, говорит, почто работу из рук отпускать?» — «Так
вот же
тебе!..» — говорю,
и пошел к Никите Сапожникову.
— Я, конечно, не знал, что
ты тут участник
и распорядитель, — начал он с принужденною улыбкою, —
и, разумеется, ни к кому бы не отнесся, кроме
тебя; теперь
вот тоже привез одну вещь
и буду
тебя просить прочесть ее, посоветовать там, где что нужным найдешь переменить, а потом
и напечатать.
— Тогда, как
ты уехал, я думала, что
вот буду жить
и существовать письмами; но вдруг человек не пишет месяц, два, три… полгода, наконец!
— Я знаю чему! — подхватила Настенька. —
И тебя за это, Жак, накажет бог.
Ты вот теперь постоянно недоволен жизнью
и несчастлив, а после будет с
тобой еще хуже — поверь
ты мне!.. За меня тоже бог
тебя накажет, потому что, пока я не встречалась с
тобой, я все-таки была на что-нибудь похожа; а тут эти сомнения, насмешки…
и что пользы? Как отец же Серафим говорит: «Сердце черствеет, ум не просвещается. Только на краеугольном камне веры, страха
и любви к богу можем мы строить наше душевное здание».
— Славная голова! — продолжал он. —
И что за удивительный народ эти англичане, боже
ты мой! Простой вот-с, например, машинист
и, вдобавок еще, каждый вечер мертвецки пьян бывает; но этакой сметки, я вам говорю, хоть бы у первейшего негоцианта. Однако какое же собственно ваше, мой милый Яков Васильич, дело, скажите вы мне.
— Ну, скажите, пожалуйста, что он говорит? — воскликнула она, всплеснув руками. —
Тебя, наконец, бог за меня накажет, Жак! Я
вот прямо вам говорю, Михайло Сергеич; вы ему приятель; поговорите ему… Я не знаю, что последнее время с ним сделалось: он мучит меня… эти насмешки… презрение… неуважение ко мне… Он, кажется, только того
и хочет, чтоб я умерла. Я молюсь, наконец, богу: господи! Научи меня, как мне себя держать с ним! Вы сами теперь слышали… в какую минуту, когда я потеряла отца,
и что он говорит!
— Нет, васе пиисхадитество, хоть бы копеечка, — ей-богу-с. Этто
вот мужичок нас принес было мне тли целковеньких, да смотритель увидал
и те отнял! «
Ты, говорит, еще ноз купишь, да зарежешься»; а посто я стану лезаться? Дурак, сто ли, я какой!
И за сто они меня тут держат с сумасшедшими, на-ка?
— Да, скажи ей! — повторил Калинович. — А
тебе вот на покуда на твои нужды, — прибавил он
и, взяв со стола бумажку в пятьдесят рублей серебром, подал ее суфлеру.
— Ну-с, так
вот как! — продолжала Настенька. — После той прекрасной минуты, когда вам угодно было убежать от меня
и потом так великодушно расплатиться со мной деньгами, которые мне ужасно хотелось вместе с каким-нибудь медным шандалом бросить
тебе в лицо…
и, конечно, не будь тогда около меня Белавина, я не знаю, что бы со мной было…
— Она умерла, друг мой; году после отца не жила.
Вот любила так любила, не по-нашему с
тобой, а потому именно, что была очень простая
и непосредственная натура… Вина тоже, дядя, дайте нам: я хочу, чтоб Жак у меня сегодня пил… Помнишь, как пили мы с
тобой, когда
ты сделался литератором? Какие были счастливые минуты!.. Впрочем, зачем я это говорю?
И теперь хорошо! Ступайте, дядя.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!
И вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй
и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — //
И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй!
и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей
и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да
вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —